– А какая у твоей любимая сладость? – спросил я.
Она вздрогнула от отвращения:
– Чёрная лакрица.
– Мне жаль слышать, что твоя мама была психопаткой.
Она засмеялась – и я захотел записать этот звук на виниловую пластинку, чтобы можно было воспроизводить его снова и снова.
– Да, у неё были недостатки, и чёрная лакрица была на первом месте в этом списке.
Я немного расслабился и спросил:
– А твоя любимая сладость?
– Красная лакрица, но такая, в веревочке, которую можно развязать. Все остальное скучное.
– Значит, ты из семьи лакричников.
Она наклонилась и зашептала:
– Да, но мне нравятся хорошие, а не сатанинские вкусы.
Я улыбнулся ещё чуть шире.
Она непроизвольно сделала то же самое.
– Мой фаворит – мармелад «Саур Пэч Кидс», – сказал я.
Старлет не спрашивала, но я всё равно поделился. Она одарила меня дьявольским взглядом:
– Тебе нравятся сладости, похожие на тебя?
– Что ты имеешь в виду?
– Сначала кислый, а потом шокирующе сладкий?
Я хмыкнул:
– Нет. Я скорее просто очень кислый.
Она снова рассмеялась.
«Чёрт возьми, этот смех».
– Мне нравятся «Саур Пэч Кидс». Но я сначала слизываю кислинку, вместо того чтобы просто положить их в рот, – объяснила она.
Мысль о том, как она облизывает мармелад, доставила мне больше удовольствия, чем я хотел признавать.
– Это странно.
– Я странная.
– Именно. – Я поёрзал на стуле и покрутил руками. – Можешь оказать мне услугу?
– Что такое?
– Поспрашивай меня еще о моей маме.
Она сделала именно это. Она задала, как мне показалось, миллион вопросов, и тем не менее я чувствовал, что их недостаточно. Мы пробыли в библиотеке дольше, чем планировалось. Мы говорили о наших мамах так, как будто они ещё живы. Я рассказал ей истории о своей матери, которыми никогда ни с кем не делился. Старлет плакала, но для меня это не было сюрпризом. Казалось, она из тех, кто чувствует всё немного глубже, чем другие. Мне было интересно, каково это – всегда, несмотря ни на что, сопереживать ближнему.
И только когда библиотекарь пришёл и постучал в учебную комнату, мы вырвались из того странного мира, который создали между нами двумя.
– Извините, библиотека закрывается, – сказали нам.
– О боже. Извините. Мы увлеклись. Спасибо, – сказала Старлет, собирая вещи.
Я сделал то же самое.
Когда мы вышли из библиотеки, она поблагодарила меня за то, что я так глубоко открылся ей.
– Это не имеет большого значения, – сказал я. – Но спасибо за сегодня. Хоть мы и не учились.
– Ты прав, мы не делали уроки, – согласилась она. – Но мы многому научились, и я думаю, что это важно.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что спрашивала о ней.
Я не знал, насколько сильно моя душа нуждалась в том, чтобы кто-то спросил меня о моей матери.
Её улыбка вернулась.
– Спасибо, что спросил о моей. Увидимся завтра в школе.
– Да, увидимся.
Когда она завернула за угол, я остался стоять, немного ошарашенный тем, что произошло за последние несколько часов.
В ту ночь её улыбка отпечаталась в моей памяти. Лёжа в постели, я безостановочно прокручивал в голове наши предыдущие разговоры. Я не мог вспомнить, когда в последний раз думал о девушке, но Старлет, казалось, было совершенно невозможно выбросить из головы. Я даже не мог понять, каким образом ей удалось приободрить меня. Но она сделала это со мной – заставила меня почувствовать себя немного более живым, чем несколько дней назад.
Проклятие…
Она заставила меня снова чувствовать.
Я почти забыл, что это такое.
После того, как на днях Старлет пришлось иметь дело с моим срывом, мне не следовало усложнять ей жизнь. Так что в тот вечер я сделал домашнее задание. Я подумал, что это заставит её гордиться мной или что-то в этом роде.
За последние несколько недель Майло закрыл почти семьдесят процентов пропущенных заданий. Кроме того, он приходил на наши занятия каждый день, без отговорок. Он делал дерзкие или саркастические замечания, но я поняла, что Майло просто был таким человеком. Мне нравилась острота его комментариев, потому что в них не было настоящей злобы.
В некоторые дни он делился небольшими подробностями о своей маме, а в другие дни я рассказывала о своей. Нам обоим казалось, что мы в безопасной зоне, где можно поговорить о вещах, с которыми не приходилось сталкиваться многим людям нашего возраста.
– Ни один тринадцатилетний ребёнок не должен терять родителя, – сказал Майло после одного из наших вечеров, нахмурившись и покачав головой.
– Жаль, что и ты потерял маму.
– Жизнь – сука.
В другой день он рассказал мне, что после похорон в течение нескольких недель ходил на кухню и, зажмурившись, молился. Открывая глаза, он каждый раз надеялся увидеть маму, живую, готовящую завтрак.
Майло этого не знал, но после его рассказа я плакала, закрывшись в машине. Моё сердце болело за него. Он многое потерял со смертью матери и теперь был лишь оболочкой самого себя. Осознание этого было для меня душераздирающим. Я интересовалась, каким он был до случившегося. Меня волновало, каково ему было до того, как он сбился с пути.
Старлет: У меня есть идея для твоего финального проекта по фотографии.
Майло: Мне не понравится?
