Солидное старинное здание в конце туевой аллеи расположено примерно на таком же расстоянии, что и храм. Бледное осеннее солнце отражается в узких окнах, подсвечивает потемневшую от времени черепицу, золотит замысловатые коньки и флюгеры в виде птиц.
– Приятная ежедневная прогулка из дома на работу и с работы домой, – комментирует Алан. – А где живёте вы, господин Никос?
– Алонио любезно предоставил мне комнату.
– А до этого?
– В общежитии духовной академии, – лицо у Никоса такое, словно он вот-вот фыркнет. – А до академии – у родителей в Стуо́ре. Мой отец – патер Ви́лий, мать – Кари́на Ги́рен. Могу дать адрес.
– Выговор у вас столичный, – Алан окидывает взглядом парк. – Мне вот до сих пор говорят, что картавлю по-мефисски.
– Так вас не забирали в академию в шесть лет.
– В шесть?! Зачем так рано?
– Чтобы будущий служитель не разрывался между любовью к родителям и любовью к Всевышнему.
– Слушайте, не мне судить, конечно… – начинает Алан, но Никос обрывает его.
– Вот и не судите.
Я принюхиваюсь к тонкому запаху хризантем. Клумбы недавно выполоты, увядшие соцветия аккуратно обрезаны. Интересно, кто ухаживает за цветами? Вряд ли сам понтифик.
– Кто ещё живёт в доме? – угадывает мои мысли Алан.
– Брат Кери́н, он исполняет обязанности секретаря и бухгалтера. Почтенный брат Люсéн, его Алонио пригласил около месяца назад. Обычно патеры служат до последнего своего часа, лишь изредка они слабеют раньше. Таких братьев забирают родственники, но у брата Люсена родных нет. Ему шестьсот девяносто семь лет…
– Сколько?! – невольно вырывается у меня.
– Шестьсот девяносто семь, – со мной Никос держится более уважительно. – Он почти не ходит, но при этом очень приятный старичок и не доставляет ни малейшего беспокойства. И Милéя.
Никос умолкает и отворачивается. Алан тут же интересуется:
– Милея, она кто?
– Духовная дочь Алонио, – сухо отвечает Никос. – Год назад госпожа попросила понтифика стать её наставником.
Алан прищуривается:
– Господин Никос, вы уже не мальчик, мы тоже взрослые. Давайте называть вещи своими именами. Я не слышал, чтобы Всевышний требовал от своих служителей воздержания. Милея – любовница понтифика?
– Да.
Патер упорно смотрит в сторону.
– Ну и что тут такого? – недоумевает Алан. – Можно стесняться любовницы, если ты женат, а холостой мужчина вполне…
– Господин Эрол, – вскидывает голову Никос, – очень прошу вас: заткнитесь.
Он быстрым шагом направляется к особняку, мы вынуждены не отставать.
– Разве служитель Всевышнего не должен всегда быть кроток? – после недолгой паузы спрашивает Алан у хризантем вдоль аллеи.
– Должен, – тем же хризантемам отвечает Никос. – Вечером мне придётся молиться вдвое усерднее обычного. Каяться в гневливости и осуждении ближнего своего.
– Хорошо, что я не патер.
– Хорошо, что я – патер.
– Не имеете права мне сейчас нахамить?
– Помню, что рукоприкладство – грех.
Мы заходим в дом. Внутри особняк ещё древнее, чем снаружи. В прихожей нет окон, свет от люстры едва рассеивает мрак. Барельеф под потолком изображает сотворение мира: извержение вулканов, высоченные горы, моря, полные зубастых чудовищ и монстров, похожих на вивернов, только без крыльев. На тумбах у центральной лестницы разлеглись гривастые каменные звери, пасти оскалены, мощные лапы придерживают пульсары.
– Сюда, – Никос кивает на лестницу. – На первом этаже библиотека, архив, кладовые и кухня, которой не пользовались несколько веков.
– Где же вы готовите еду?
– Нигде. По мнению Алонио, приготовление пищи в доме ведёт к греху чревоугодия. Поесть можно и в городе.
– А завтраки? В круглосуточных грофериях одни лёгкие закуски, рестораны открываются слишком поздно.
– «Попоститься лишний раз полезно», – Никос явно цитирует понтифика.
– Сурово.
– «Усмирение плоти ведёт к возвеличиванию духа».
Подниматься по лестнице в узком платье госпожи Шеус нелёгкое испытание, особенно когда нельзя показывать, насколько тебе неудобно. На площадке второго этажа тоже тумбы со зверями, на сей раз полосатыми и без гривы. Точно такие же изображены на старинных часах моей прабабушки.
– Сколько лет этому дому? – спрашиваю я.
– Семь тысяч девятьсот сорок восемь, – без запинки отвечает Никос.
– Это же не родовой особняк? – уточняет Алан.
– Нет, дом принадлежит Верховному Собранию, понтифик проживает здесь с момента избрания и до самой смерти.
– И обстановка тоже переходит по наследству? – Алан косится на потрескавшиеся деревянные панели, которыми зашит потолок.
– Понтифик имеет право отремонтировать особняк по собственному усмотрению, следует только согласовать с Собранием смету. Алонио говорил, что средств и так не хватает, лучше потратить их на более важные вещи – ремонт храмов или нужды академии.
– Господин Никос, раньше я как-то не задумывался, но вдруг это важно для расследования, – приостанавливается Алан. – За счёт чего вообще живут патеры? Вы получаете жалование, или есть общий счёт, или это система финансирования «по требованию», как у государственных лечебниц? Единственное, что я знаю точно, – Совет Магов не переводит вам ни монетки.
