– Нет у меня никого, – жёстко бросает он. – За сто сорок четыре года обо мне ни разу не вспомнили. Моя семья – Коэн, Кай, Ани и вы с Шедом… Демоново расследование, выводит из равновесия! Прости за эти сопли. В ящиках стола тоже пусто, а на мусорной корзине заклинание Распада. Бумажка попадёт – через четверть часа исчезнет.
– Хорошо, что Распад накладывал не природник, – замечаю я. – Бумажка могла бы раствориться через секунду вместе с рукой.
– Бр-р-р, – Алана передёргивает. – Это не жилые комнаты, это стерильный музей! Неудивительно, что Никос так спокоен.
– Думаешь, он от нас что-то скрывает?
– Стопроцентно. Во-первых, требование не подпускать природников. Очевидно, Никос знает или подозревает, что убийца – кто-то из своих. Во-вторых, его реакция на одержимость. Я пристально следил за ним. Он не удивился! В то время как остальные патеры впали в панику, Никоса заботило исключительно соблюдение секретности.
– Мне кажется, он не станет выгораживать преступника.
– Не станет перед Высшим Собранием. УМКа для него – досадная помеха. В особняк нас пустили только потому, что это никак не продвинет расследование.
– А вот и нет, – возражаю я. – Теперь мы яснее представляем характер убитого, а это немаловажно. Алонио страдал нездоровой тягой к чистоте, как люди с желанием тотального контроля. Он был лицемерен: призывал к экономии, но носил очень дорогие вещи и пользовался энергоёмкими раритетами. А ещё сонное заклинание Алонио наложил не в этой спальне. На кровати нет ни следа магии. Похоже, что в ней вообще давно не спали.
– Мужчина селит в своём доме любовницу не ради того, чтобы спокойно спать в другой комнате, – ухмыляется Алан, переводит взгляд на меня и тут же начинает оправдываться: – Извини, вышло грубовато.
– Послушай! – я давлю желание топнуть ногой. – Мне сорок три года, а не три! Я десять лет служила в отряде на границе с пустошами, сражалась с тварями, провожала погибших товарищей, напивалась потом в хлам и тоже, представь себе, проводила ночи не одна. Понятно, что ты до сих пор видишь во мне девочку с бантиками, которой дарил кукол и плюшевых вивернов. Но я выросла, Ал!
Именно этот момент выбирает Никос, чтобы распахнуть дверь.
Учитель говорит: «Если какая-то неприятность должна произойти, она произойдёт в самый неподходящий момент». Теперь можно ругать себя как угодно: патер наверняка слышал мои слова. Пусть не про сорок три года, а последнюю фразу, всё равно, у него должны появиться вопросы. С чего это архимаг Кериза дарит игрушки госпоже Шеус, которая годится ему в прабабушки? Соврать, что я собираю коллекцию? Но при чём здесь «выросла»?
Демоны, неужели своей детской выходкой я всё испортила?!
– Перерасти свои увлечения нормально, госпожа Шеус, – громко начинает Алан, но Никос его не слушает.
– Эрол, – бросает он, – Милея мертва.
– Вы уверены? – дружно ахаем мы.
– Я, конечно, не маг с тремя энергиями, но живого человека от мёртвого отличить в состоянии, – на бледных щеках патера вспыхивает гневный румянец.
– Никос, не кипятитесь, – осаживает его Алан. – Простите, если задел. Однажды я сам спутал стазис со смертью, и три энергии не помогли. Количество энергий не прибавляет ни знаний, ни ума.
– Идёмте, сами посмо́трите, – Никос косится на открытую дверь спальни и угрюмо добавляет: – И выключите это демоново зеркало. На него энергии не напасёшься.
Зеркало выключаю я. Заодно делаю снимок кровати для доказательства отсутствия магических следов. Эх, сколько мне ещё расти до профессионала – чуть не забыла! Потом догоняю Алана, хотелось бы сказать «бегом», но в платье госпожи Шеус не побегаешь. Спальня «духовной дочери» оказывается не за стенкой, как я полагала: Никос проходит мимо соседней двери.
– Там что? – кивает на неё Алан.
– Общая ванная. Затем уборная, моя комната, комната брата Керина и комната брата Люсена. Спальня Милеи в торце.
– Далековато ходить.
– Эрол, вы не умеете строить порталы?
Рука Алана ложится на плечо патера, и тот вынужденно тормозит.
– Никос, я прекрасно понимаю ваше состояние. Двойное убийство, скверна и так далее. Но хамить мне не надо. Даже не потому, что я втрое старше вас или уже век занимаю кресло архимага. Просто я тоже подвержен гневливости, знаете ли, а рукоприкладство, напротив, грехом не считаю. Дам вам в физиономию, вы мне ответите, и мы передерёмся на потеху госпоже Шеус. Никакой пользы для расследования.
– Вы правы, – Никос опускает голову. – Прошу меня простить. Всё происходящее слишком тягостно. Проходите.
Комната Милеи отличается от спальни понтифика лишь оттенком: здесь унылая гамма ближе к лиловой. Балдахин угрожающе нависает над постелью, жаккардовые портьеры спадают тяжёлыми складками. Прямо напротив кровати большое зеркало в потемневшей вычурной раме, на комоде под ним букет пурпурных хризантем из сада – единственный живой штрих в обстановке.
