Старшая подруга Дианы пристально посмотрела на виконта, и то, что прочла в его глазах, ей понравилось. Она едва заметно улыбнулась и одобрительно кивнула. Потом повернулась и повела Джоффри обратно – в сторону детской. Джервейз понес жену не в свою комнату, где еще совсем недавно разыгралась тяжелая сцена, а в ее спальню, где они были так много часов близки и счастливы. Там, положив ее на кровать, он уже собирался выпрямиться, но Диана с неожиданным пылом сказала:
– Нет, Джервейз! – И крепко обняла его за шею.
Они оба были испачканы кровью Везеула, но ванна и чистая одежда казались мелочами по сравнению с потребностью в тепле и объятиях любимого.
Снова подхватив жену на руки, виконт подошел к креслу-качалке. Усевшись, он посадил Диану к себе на колени и стал гладить ее по спине. В комнате постепенно темнело, и он чувствовал, как из тела Дианы уходило напряжение.
Джервейзу было двадцать пять, когда он впервые в жизни убил человека, и это случилось в бою. Его противником оказался незнакомец с безумными глазами, и он стремился зарезать англичанина, но все равно Джервейзу потом было дурно, и эта сцена еще долго его преследовала. А какое потрясение пережила Диана, он даже представить не мог. Все ее существо состояло из любви и нежности – к Джоффри, к подругам, к мужу. Он однажды видел, как она забрала пойманную сыном бабочку и выпустила обратно на свободу. А этим вечером она убила человека.
Тут Джервейз снова заговорил о том, что опасность миновала и что с Джоффри все в порядке. А еще о том, как сильно он ее любил. Наконец Диана пошевелилась, но глаза ее все еще были темными от пережитого шока.
– Я ведь его убила? – пробормотала она.
– Да. Мне жаль, что так получилось. – Джервейз с нежностью поцеловал жену в лоб. – Диана, ты очень многому научила меня – и словами, и собственным примером. Плачь, ругайся, страдай, если надо, но в конце концов прости себя. Лишить человека жизни – это трагедия, но ты спасла жизнь и мне, и самой себе. Ты не могла поступить иначе.
Диана вдруг заплакала, уткнувшись лицом в испачканную кровью рубашку мужа. Но вскоре эта вспышка скорби прошла и рыдания стихли. А потом она подняла на мужа заплаканные глаза и заявила:
– Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью.
Джервейз поколебался, не уверенный, что Диана осознавала, о чем попросила. Она ведь была вся в синяках, и за последний день на ее долю выпало слишком много насилия – и не только со стороны Везеула, но и от него самого.
– Пожалуйста, люби меня, – хриплым шепотом сказала она. – Ты мне очень нужен.
Джервейз всмотрелся в ее глаза и все понял, понял не умом, а сердцем. Чтобы забыть все ужасное, им обоим нужно было соединиться в любви, закрепить их примирение самым интимным образом.
Он встал и понес жену на кровать, затем откинул покрывало и бережно уложил ее на прохладные простыни. После чего зажег свечу, чтобы они могли видеть друг друга. Удерживая ее взгляд, Джервейз сказал:
– Ничто не исцеляет так быстро, как любовь. И никто, даже самые близкие друзья, даже твой ребенок, плоть от плоти, не могут любить тебя так сильно, как я. Ты мое спасение, и в твоей любви я вижу отражение любящего Бога, в которого я никогда по-настоящему не верил.
Он разделся и предстал перед Дианой во всей своей наготе. Снимая с нее испачканную кровью одежду, он тихо говорил, но сами по себе слова были не так важны, как интонация. На белой шелковистой коже Дианы уже выступали темные пятна синяков – там, где Везеул ударил ее в ребра. Кроме этого, были и другие синяки и царапины. Джервейз нежно целовал каждую отметину, по мере того как они открывались.
Диана сначала была пассивной, и доверчиво смотрела на него и впитывала слова, которые лились на нее как исцеляющий бальзам. Они не занимались любовью почти три месяца за исключением одной радостной ночи, когда он вернулся с континента, изголодавшийся по ней. Но на этот раз в нем не было той пугающей одержимости, которую он чувствовал раньше, когда они встречались после очередной разлуки. Теперь Джервейз принял ее любовь, и его желание не содержало примеси отчаяния. Он лег рядом с ней, с восхищением любуясь ее стройным телом, затем прошептал:
– Ты прекрасна, но только сейчас я по-настоящему вижу, насколько ты прекрасна. Совершенство лица и фигуры – это далеко не все, ибо у тебя прекрасна и душа, и эта красота никогда не померкнет, она с годами только усилится.
