– Примерно в это время, – продолжал Джервейз, – я бы подумал, что пора найти для бренди другое применение.
Он раздвинул полы ее пеньюара, открывая рубашку с глубоким вырезом, затем, окунув палец в бренди, провел им по шее Дианы и дальше – до ложбинки меж грудей, затем наклонился и проложил по влажному от бренди следу дорожку поцелуев. Когда его губы приблизились к краю рубашки, Диана затрепетала и, издав прерывистый вздох, прошептала:
– Невинная девица нашла бы все это новым и удивительным…
Джервейз замер, и она поспешила добавить:
– И очень приятным. Да-да, очень…
Джервейз поднял голову и улыбнулся. Глаза же его смеялись.
– А потом, – прошептал он, – я бы немного отступил, чтобы дать вам время привыкнуть к новизне ощущений. Но отступил бы совсем недалеко.
В следующее мгновение он подался вперед – и губы их слились в поцелуе. Но на этот раз поцелуй был не страстным и требовательным, как тот, первый, когда он только вошел. Нет, теперь он целовал ее неторопливо и обстоятельно – так, словно хотел как можно лучше прочувствовать вкус ее губ. «Как много мне нужно узнать…» – промелькнуло у Дианы. И сумеет ли она когда-нибудь освоить все тонкости эротической игры?
Тут Диана вскинула руки и запустила пальцы в густые волосы Джервейза – ей давно уже хотелось это сделать. А их восхитительный поцелуй все длился и длился, и казалось, так будет продолжаться бесконечно…
Наконец Джервейз отстранился и улыбнулся, откинув с ее щеки прядь, и проговорил:
– Невинные девицы редко умеют так хорошо целоваться.
«Значит, он не догадался!» – ликовала Диана. Возможно, ее тело само знало, что делать… Рассмеявшись, она заметила:
– Но ведь в поцелуях мы к этому времени наверняка уже должны были попрактиковаться.
– Ммм… да, несомненно. – Джервейз снова улыбнулся.
Подняв ее с дивана, он спустил с ее плеч пеньюар, и тот соскользнул на подушки голубой шелковой лужицей. Теперь на ней оставалась лишь тончайшая ночная рубашка – почти прозрачная, так что сквозь шелк отчетливо просвечивали темные ареолы. Дыхание Джервейза участилось, и, наклонившись, он стал целовать сосок сквозь тонкую ткань, при этом легонько теребя пальцами другой. Чудесные ощущения, порожденные этими ласками, были столь острыми, что Диана, не удержавшись, глухо застонала; ей казалось, что все тело охвачено жарким пламенем.
Внезапно Джервейз подхватил ее на руки и, прерывисто дыша, проговорил:
– Примерно в это время я бы решил, что вы готовы к следующему шагу.
И он, пересекая гостиную, понес ее в спальню, где осторожно опустил на высокую кровать. Усевшись с ней рядом, снова принялся ласкать и целовать ее груди сквозь тончайший шелк. Диана лежала на спине, и в ее лазурных глазах то и дело мелькала тревога – точно такая же, какая бывает в глазах невинной девушки, которая одновременно и жаждет акта величайшей интимности, и боится его.
На столике возле кровати стоял канделябр на пять свечей, и все они горели. Протянув к ним слегка дрожавшую руку, Джервейз начал гасить их, сжимая фитили пальцами.
– Это потому, – проговорил он хрипловатым голосом, – что пришло время убавить свет, дабы ваша девичья стыдливость не была оскорблена.
Он загасил четыре свечи, оставив одну-единственную.
– Думаю, в этом месте мы немного отклонимся от сценария. Скрывать вашу красоту в полной темноте было бы преступлением.
Оставшейся свечи было достаточно, чтобы озарять сцену, и в ее пламени даже казалось, что синие глаза Дианы засияли еще ярче. Губы ее были чуть приоткрыты, а груди бурно вздымались, что, по мнению Джервейза, свидетельствовало о крайнем возбуждении.
«А неплохую игру она придумала», – промелькнуло у него. И действительно, он ни разу в жизни не был влюблен, а его единственный опыт в постели с девственницей оказался ужасной катастрофой, воспоминания о которой преследовали его и по сей день. Но сейчас фантазия Дианы пробудила в нем романтическую жилку, запрятанную столь глубоко, что до сих пор он даже не подозревал о ее существовании. Ему ужасно захотелось поверить в невинность Дианы, захотелось поверить в то, что и сам он мог начать все заново.
Склонившись над Дианой, Джервейз обхватил ее лицо ладонями и поцеловал со всей нежностью, на какую только был способен. Один раз в жизни он сбросит с себя оковы вины и представит, что достоин любви и что сам может любить по-настоящему. В реальной жизни такое счастье для него недостижимо, но сейчас он вполне мог помечтать.
– Диана, дорогая, никогда не позволяйте мне причинить вам боль, – прошептал он осипшим от нежности голосом. – Вы такая необыкновенная…
Она обвила его шею руками, и губы их снова слились в поцелуе, который длился бы намного дольше, если бы не то обстоятельство, что на них по-прежнему было слишком много одежды. Минуту спустя Джервейз прервал поцелуй и, приподнявшись, принялся расстегивать манжеты, а Диана потянулась к пуговицам его рубашки.
– Не слишком ли дерзко для моей роли я действую? – прошептала она, расстегивая первую пуговку. Ее рука скользнула под его рубашку, и пальцы коснулись жестких волосков на мускулистой груди.
