В тот вечер Рождество стало по-настоящему семейным праздником, не похожим ни на какое другое в жизни Джервейза. Диана и остальные гости могли бы образовать свой кружок, исключив его даже в его собственном доме, но они сделали так, что он стал одним из них. Женщины украсили утреннюю гостиную зеленью, «мужскими» ветками омелы, «женскими» плетями плюща и колючим падубом с ярко-красными ягодами. В огромном камине пылало рождественское полено, и Диана повесила «ветку поцелуев» – традиционный атрибут рождественского празднования, – и она свисала с потолка; на столах, среди всевозможной зелени, стояли свечи и блестели крошечные украшения, вырезанные из золотистой фольги.
А Джоффри сделал для всех взрослых, включая Джервейза, рождественские открытки из яркой цветной бумаги, как мальчиков учили в школе, и на каждом написал своим каллиграфическим почерком праздничные пожелания. Джервейз неожиданно для себя был тронут и самой этой идеей, и искренней улыбкой благожелательного ребенка.
После общего обеда слуг отпустили праздновать в зале для прислуги, а хозяин поместья и его гости остались в гостиной, где стали играть в рождественские игры вроде «львиного зева». Джервейз, не знавший в своем обеспеченном и одиноком детстве этих простых, но забавных игр, сейчас по-настоящему веселился, напевая вместе с Джоффри, обучавшим несведущего взрослого песенке из рождественской игры: «Своим горячим языком многих-многих обожжет веселый дракон!»
Для большинства людей это были самые обычные рождественские развлечения, но Джервейзу все было в новинку и он искренне удивлялся каждой очередной забаве. Все весело смеялись, рассказывали разные истории, пили горячий пунш и ели теплые пирожные из рассыпчатого песочного теста с цукатами и пряностями. Эдит оказалась на удивление хорошей рассказчицей. Она в одиночку разыгрывала спектакли, с которыми когда-то выступали странствующие актеры, и говорила то за святого Георгия, то за турецкого рыцаря, то за Имбирные Штаны, и все слушали ее, затаив дыхание. В канун Рождества не надо было ложиться спать в определенное время, и Джоффри, в конце концов, заснул, положив голову на колени матери. Причем в детскую его отнес Джервейз, а потом виконт отнес в постель и Диану, но от нее не ушел, а остался. Они снова смеялись и дарили друг другу наслаждение, празднуя торжество жизни самым древним способом.
Время летело незаметно, день проходил за днем, и Диана никогда еще не видела Джервейза таким раскованным. Прежде виконт был сдержан и прикасался к ней только с желанием, а теперь, когда они оставались одни, становился необыкновенно нежным, хотя на публике по-прежнему соблюдал все правила приличия. Ему нравилось, когда Диана находилась рядом, и по утрам, когда он изучал депеши, доставленные ему из Лондона, она занималась уроками с Джоффри, сидя в другом конце библиотеки и оставаясь в поле его зрения.
Джервейз всецело погружался в работу, но иногда, почувствовав на себе его взгляд, Диана поднимала голову и не видела в наблюдавших за ней серых глазах ни холода, ни настороженности – только нежность. Их разделяло пространство библиотеки, но в такие минуты у нее возникало ощущение, что он протягивал к ней руку и ласкал ее. Когда же Диана играла на фортепиано в музыкальной комнате, то не раз замечала, что Джервейз любовался ею, получая удовольствие не только от ее игры.
Если погода была сухая, они вместе катались верхом, и через две недели Джоффри, сияющий от гордости, стал ездить вместе с ними на своем пони. Эдит – ей гораздо больше нравилось в провинции, чем на лондонских улицах, – подолгу гуляла в парке, а Мадлен, принимавшая каждое мгновение жизни как подарок, была безмятежна и счастлива. Все вполне устраивало и Диану, и ей хотелось оставаться в Обинвуде как можно дольше, но, увы, дни пролетали неумолимо – один за другим.
Прошли двенадцать дней Рождества, во время которых каждый ежедневно съедал по маленькому пирожку с пряностями, что сулило удачу в наступающем году. Потом разобрали украшения, а ветки торжественно сожгли, и вот уже, слишком скоро, они складывали вещи, готовясь к отъезду.
Ночью, накануне дня, на который был назначен их отъезд, пошел снег. И это был не короткий снегопад, какие случались в начале зимы, – на сей раз снег, покрывавший всю землю, все шел и шел сплошной пеленой. Джоффри уже отправили спать, Мадлен и Эдит тактично удалились, а Джервейз с Дианой не находили себе места – обоим не хотелось, чтобы заканчивался их последний день в поместье. В конце концов Джервейз предложил выйти на прогулку.
Они неторопливо шли по огороженному саду, и на фоне белой земли кустарник живой изгороди казался абсолютно черным. Ветра не было, поэтому холод не чувствовался, и они медленно шагали в полной тишине, словно северные Адам и Ева, одни в начале времен. Джервейзу всегда нравился падающий снег, особенно ночью, когда малейший проблеск света наполнял тьму серебристым сиянием.
Диана спросила, не помешает ли им погода уехать из Обинвуда. Джервейз покачал головой.
