Никитин воротился к усольцам, обрадовал, что помощь подоспела. Возблагодарили они Господа да уверовали: победа ныне за ними станет. Отрядив Андрея Клестова стеречь ногайцев, Сергей велел всем отдохнуть перед боем. Сам он лег на землю и уснул. Снилась ему Марьяна, да будто немолодая уже, да будто детишки у них выросли. И хорошо им всем вместе-то: сыновья соль варят, как он сам да отец его, дочери по дому хлопочут. И все-то ладно у них, да Усолье по-прежнему стоит, ровно и не горело…
Пробудился Сергей, на небо поглядел: тучи затянули его от края до края, тьма сгустилась. Тихонько созвав своих товарищей, велел им по местам стать, как загодя сговорились, напутствовал:
— Теперь приспела пора, други мои. Надобно сперва караульных стрелами снять, то я сам сделаю да Андрей Клестов. Как увидите, что упали они, сбегайтесь да бейте всех сподряд. Ну, с Богом! — перекрестился да скрылся во тьме.
Усольцы поспешили по своим местам. Сергей пробрался к Андрею, поглядел на вражий стан. Костры горят — хорошо светят. Возле них караульщики сидят, голову клонят: знать, сон сморил, — другие уж храпят вовсю. Кони — в стороне, там, где чердынцы должны встать.
— Пленницы-то где? — прошептал Сергей. — Хоть бы плачем обозначились…
Но тихо во вражьем стане… Никитин, помолясь, натянул тетиву. Тонко запела стрела, за нею — другая, третья… Караульщики, не вскрикнув, повалились бездыханные. Один вскочил было, да в него одновременно две стрелы впились, будто змеюки ненасытные. И — разом — посыпались из темноты люди, принялись топорами рубить спящих ногайцев, ножами резать. Очнулись татары, за сабли схватились — ночную тишь взбудоражил шум битвы: хрипели раненые, стеная, падали убитые… Сергей с остервенением бросался от одного супостата к другому и крушил, крушил их своим топором. И не ведала устали рука… Огляделся: вкруг него уж одни убитые.
Поодаль отбивался от татарской сабли Андрей Клестов. По всему стану яростно сражались с ногайцами усольцы да чердынцы. Враги оказались хорошими воинами: опомнившись от внезапного нападения, они не желали умирать. Но сила была уже не на их стороне. Поняв это, ногайцы начали отступать: один за другим, ловко вскочив на коней, спасались бегством, и скоро все оставшиеся в живых татары исчезли в ночи. Победа русских была полной. Не многим ногайцам удалось уйти: без счету их осталось лежать на камском берегу.
Сергей бросился к пленницам. Там уже его товарищи развязывали путы, успокаивали несчастных. Никитин, лихорадочно вглядываясь в лица девиц, обежал всех: Марьяны среди них не было. Пленницы рассказали, что ее увез молодой татарин, начальник ногайцев, а куда — неведомо. Сергей в бессилии сжал кулаки…
Мало-помалу потекло время… Усольцы восстановили слободу, построили острог, срубили новые избы да варницы. Появились новые поселенцы — пришли соль варить, прослышав о богатыхрассолах. Новые семьи образовались, переженились и друзья Сергеевы. За Елисея Александрова он свою сестру Веру отдал, а сам все неженатым ходил.
И дружки Никитину советовали забыть Марьяну, и тетка Акулина то же твердила, да не желал он слушать никого. Отчего-то верил, что встретятся они да вместе будут, а когда то станется, неведомо. Хотел Сергей колдуна спытать, да пропал старик, ровно сгинул вовсе с лика земного. Долго искал его Никитин, не один день по лесу плутал, да без толку: ни его самого, ни избушки — как и не было. Воротился Сергей в Усолье, позвал к себе жить тетку Акулину и ушел с головою в работу.
На промысле Сергей дневал и ночевал. Стал самым богатым солеваром, каким прежде отец его был, земли расчистил неподалеку от Усолья, деревни заселил — большим хозяином считался. Скоро выбрали его старостой усольским, несмотря на молодые лета. Уважали его слобожане, и старые, и пришлые: за советом к нему шли, за добрым словом, а когда и за судом. Тиун княжий ему в рот глядел: как Сергей скажет, так и делал. И все бы хорошо, да один жил Никитин, без семьи, без детей, в избе лишь тетка Акулина.
Сперва хотела было повитуха ему поведать, отчего Марьяна сватам отказала, — камень с сердца снять, да Сергей отмахнулся:
— Давно это было, ровно в иной жизни. На Марьяну зла не держу, люблю ее по-прежнему.
— Да ведь ты не знаешь: она в смущении была. Думала, будто ты брат ее, — решила все-таки раскрыть правду Акулина. — То Дашутка неверно поняла.
— Брат?.. — удивился Сергей. — Ведал я, что наговор был, но что такой — не знал.
— Откуда сведал-то?
— Не спрашивай, Акулина, все одно не открою.
— Знать, сердце подсказало? — решила она. — Ведь Марьяна любит тебя…ох… отлюбила…
— Нет, любит! — утвердил Сергей. — Любит и к себе зовет.
Не раз так-то сказывал Никитин, на что Акулина крестилась да вздыхала. Видя, что ему одиноко, порою она советовала:
— Ты, Сергей, не мысли уж об Марьяне. Женись на той, которая приглянется. Знать, не судьба вам вместе с моею девонькою быть. Поди, уж и в живых ее нет?.. У басурман ведь не жизнь вовсе. Чай, лежат Марьянины косточки во чужой земле да по своей отчине тоскуют.
Повитуха вытирала набежавшую слезу и молилась о душе дочери.
