— Нет! — подхватывался Сергей. — Не то молвишь! Жива она! Сердцем чую. Знать бы, где искать, — пешим бы пошел, побежал бы за нею! Глаза закрою — ее вижу; усну крепко — она меня милует… Отец благословил нас на женитьбу, вы с Фомою — тоже. По благословению вашему мы с нею и заживем. Не могла Марьяна сгинуть бесследно! Бог даст — отыщется.
И такая уверенность была в словах его, что Акулина кивала да опять вздыхала:
— Уж скорее бы… Хоть разок повидать ее пред смертушкой…
Частенько захаживала, будто к Акулине, Дашутка. Вспоминала Марьяну, а сама взглядом косила на Сергея: все бы отдала, только бы с ним быть. Но не видел он ее, не замечал… А и кто замечал Дашутку в Усолье? Росточком Бог обидел — будто девчонка сопливая бегает. А ведь постарше Марьянки! Глазки маленькие, мутные, губы тонкие, сухие, да нос опеночком. Кто ж взглянет на такую-то? Знать, век одной вековать…
Была у нее тайная надежда на Сергея: он-то совсем на девиц не глядит, не видит ни пригожих, ни уродин — все об Марьяне тоскует. Да она далеко, а может, и вовсе ее на свете нету? И заместо нее можно, чай, приголубить Сергея? Ему-то, поди, все едино: раз уж не его любимая, так кто хошь.
Однажды в варнице устанавливали новый цырен. Дело не ладилось: огромная соляная сковорода никак не хотела висеть прямо, один угол соскальзывал с крючьев.
— Расступись, мужики, сам подыму, — Сергей сдернул рубаху.
— Ну его, Сергей, — Михайло Ряха пытался остановить поплечника, — еще надсадишься. После отдохнем да сладим сообща… Вон, гляди-ка, Дашутка прибегла. К тебе, чай?
Никитин оглянулся. Дарья пробралась меж работных, приблизилась к нему.
— Чего пришла?
— Вечереет уже, а тебя все нету. Тетка Акулина тревожится: не случилось ли чего? Я к ней наведалась — она меня сюда и послала. Чего тут у вас?
— Да вот, вишь, цырен, будь он неладен, нацепить не можем. Завтра варить уж хотели. Ничего! Я его теперь!.. — Сергей мотнул головой и подошел к болтавшемуся цырену.
Взявшись обеими руками за угол, он малость помедлил, собираясь с силою. После резко рванул да насадил цырен на крюк. Покачавшись, он встал на место. Притихшие было работные одобрительно зашумели.
Дашутка, углядев у Михайлы Сергееву рубаху, выхватила ее и подбежала к Никитину.
— Ох, и силушка в тебе, Сергеюшка! Ровно и не человечья! — восхищенно оглядела его. — Знать, обоймешь так-то руками своими — ох, и сладко делается!..
Сергей внимательно посмотрел на нее, отерся рубахой, ничего не ответил. Дашутка не унялась:
— Вот бы спытать ее, силушку-то твою…
Она повела ладошкой по его груди, почуяла, как гулко отозвалось его сердце на ласку. Сергей опустил взор, спешно натянул рубаху.
Скоро он женился на Дашутке, в глубине души досадуя на себя, но не имея более сил жить в одиночестве. Ему, как и всякому мужику, бабья ласка нужна, семья, детишки, чтобы было кому дело продолжить. А Марьяна, что ж, знать, так мечтою и останется… Может, на том свете встретятся да вместе будут?
«…Горная Черемиса останется за Москвою. И тебе, Шиг-Алей, об том не печалиться…» Написал?
— «Не печалиться…» Написал, государь, — дьяк выжидающе поднял перо.
Царь ненадолго задумался, разглядывая стенную роспись палаты. Вошел князь Старицкий, поклонился. Иван взмахом руки попросил его подождать, продолжил диктовать:
— «И велю тебе освободить всех пленных русичей, кои в неволе томятся в Казани, в железо закованные да по ямам схороненные… Да об том мне доподлинно ведомо. А ты волю мою исполнить должон». Все, ступай… Так что, Владимир Андреич, — обратился Иван к Старицкому, — Алексей Адашев все не прибыл?
— Не прибыл, государь… А не шибко ли ты крут с Алеем? — князь указал на письмо, которое дьяк, подсушивая, щедро посыпал песком. — Он ведь друг Москвы, за то его свои татары убить хотели…
— Друг-то друг, да хитер не в меру И нашим, и вашим угодить хочет.
— Сидит шатко, вот и мечется. Ты, государь, Адашева на что к нему отправил?
Иван, подождав, пока дьяк оставит их, объяснил:
— Сговориться с Алеем хочу. Измена в Казани… Он изменников побил, да не сегодня завтра его согнать могут. А покуда он у власти, пусть позволит укрепить Казань русскими людьми. То и ему на руку…
— Людьми русскими? Это какими же?.. Ты, государь, знать, войско наше замыслил в Казань без боя ввести? — догадался Старицкий. — Ловко! Да вот пойдет ли на то Алей?
— Пойдет, ему деваться некуда, Адашев его убедит.
Алексей Адашев трясся в колымаге. Кутался в шубу, пытаясь согреть стылые руки, временами выглядывал в окно, приподымая меховой полог… Заснеженные поля сменялись глухими лесами, изредка попадались деревни в несколько дворов… Что-то долга обратная дорога. Верхом-то скорее бы, да занемог он. Алексея знобило, в носу хлюпало. Не скрутило бы!.. Он откашлялся, сунул нос в бобровый воротник, поежился.
