— Не, князь дома остался, нездоровится ему. Нас послал, кричал: «Чтоб живо его привезли!» — тебя, стало быть…
— Ничего не разумею, — покачал головой Аверьян. — То взяли ни за что, то выпустили без толкования.
— Тебе князь растолкует. Я сам ничего не понял, — пожал плечами Мишаня. — Князь меня чуть свет позвал, молвит: поезжай за Аверьяном. Вот, мол, грамотка, ее боярину Волкову свезти надобно. И еще дал кисетик для боярина.
— С чем кисетик-то?
— Не ведаю, я его не разворачивал. На ощупь — так будто деньги. Ну, мы с отроками прямо к дому боярина, а он, сказывают, в молельной утреню стоит, именины, мол, у него. Дождался я боярина, отдал все, как наш князь велел. А он, едва прочел грамотку да в кисетик заглянул, собрался да сюда, в приказ, пошел.
— Пешим ходом? — не поверил Аверьян, осведомленный о нравах московских бояр: они и на соседний двор не пожелали бы идти своими ногами. — Так вот и пошел?
— Ну да, пешим. Рядом дом-то его, мостовую токо и перейти. Заторопился зело. Ну мы за ним следом, тут на дворе ждали… Поехали, Аверьян, князь велел быстрее вертаться, — поторопил Мишаня.
Без дальнейших расспросов Аверьян вскочил на коня, и маленький отряд пропал в переулке.
Наместник не раскрыл слуге всей правды, сказав лишь, что деньги нашел во дворе Федор. Аверьян понял: не все тут чисто, — но вид сделал, будто поверил. Тиун ходил притихший, не орал на дворню, не изводил слуг и на глаза сопернику старался не показываться. Он словно забыл о существовании Аверьяна. Надолго ли?
Оставшиеся до отъезда дни пролетели, в хлопотах, незаметно. Князь Ковер разъезжал по Москве, решал дела, касаемые Перми Великой, получал грамоты и наказы, устные советы. Аверьян, по велению наместника, толкался на торгу, где накупил всякой всячины: вина заморские да заедки сладкие, ткани да глядельца в чехлах, церковную утварь да трапезную посуду, кожи, сбрую конскую и еще множество всего, чего в Перми не сыщешь. Напоследок набрал съестных припасов, чтоб надолго хватило — путь-то неблизкий. И скоро все было готово к отъезду.
Князь, сопровождаемый Аверьяном, завернул к сестре попрощаться.
— Уезжаешь, братец?.. — Настасья горестно хмурила насурьмленные брови.
— Уезжаю, — грустно отозвался Ковер.
— Когда ж свидимся?
— Не прежде, чем с наместничества съеду. Ныне государь новый наказ дал, исполнять надобно. Мы ведь люди подневольные, служилые…
— Уезжаешь… И слугу забираешь? — Настасья глянула на Аверьяна.
— Забираю, — подтвердил князь, — мне без него никак.
— И мне без него никак, — тихим эхом вырвалось у Настасьи.
— Чего-чего? — не расслышал князь.
— Ничего, братец… — тяжко вздохнула княгиня. — Знать, судьба моя такая — одной в тереме сидеть… Только и радости, что качели да сладости.
— Не кручинься, Настасьюшка. Скоро вернется муж твой, Михайло Васильевич…
— Уж не ведаю, возвернется ли? — опять вздохнула княгиня.
— Воротится! — убежденно подтвердил наместник. — Москва ныне с крымцами в замирении. И слуги у Михайлы Васильича, чаю, добрые, в обиду не дадут. В скором времени жди его, сестрица!
— Что ж, братец, прощай… Добрый путь тебе в далекую землю!
— И ты прощай, Настасья! Не поминай лихом, коли есть за что.
Князь с сестрой обнялись, троекратно расцеловались. Ковер сел на коня. Настасья, проходя, будто невзначай, провела рукой по лицу Аверьянову — легонько, ровно ветер пролетел:
— Прощай и ты, молодец…
— Прощай, княгиня… И меня лихом не поминай.
«Прощай, неласковая Москва… Кому ты и мать, а мне мачеха — чужая, непонятная. Поманила любовью княгини, да чуть жизнь не отняла боярским велением. Неспокойна да норовиста, обманчива да кичлива, тиха да любезна, свята да набожна — сколь личин у тебя, Москва! Прячешься за высокими заборами, баб заживо хоронишь, мужиков воли лишаешь. Не понять мне тебя, не забыть… Москва… Корень всех радостей и бед русских… Покидаю тебя с легким сердцем и безмерной усталостью. Прощай…»
Аверьян, стоя на струге, обозрел столицу в последний раз. Кровавый отсвет утренней зари лежал на городе: на деревянных домах и мельницах, на беленых стенах Кремля, — горел на золотых куполах церквей. Кровавый отсвет — предвестие грядущих бед. Берегитесь, крещены души!
В государеву семью рождение сына принесло новые, не знаемые ранее заботы. Княжича окружили множеством мамушек-нянюшек. Главная мамка, боярыня Аграфена Челяднина, получила строжайшие наставления и веление неукоснительно им следовать. Она должна была ежедневно докладывать государю обо всем в жизни младенца, а коли чего необычное углядит — сообщать тотчас же. Никто и предполагать не мог, каким заботливым отцом окажется великий князь. Так ведь и дите не просто долгожданный сын, а наследник Московского престола. Часто отлучаясь из столицы, Василий Иванович обменивался с женою письмами, требуя в подробностях рассказывать о здоровье Ивана, и любой мелочи придавал огромное значение.
