За бежавшими ринулся князь Оболенский и, едва не загнав коня, доехал до реки Осетр. Крымцы, спешно переплыв реку, почувствовали себя в безопасности, развернулись к преследователям и закричали, дразнясь да размахивая руками. Оболенский, решительно стегнув коня, въехал в воду, его воины последовали за ним. Татары, видя, что противник не отступает, поспешили удрать. Осетр — река неширокая, князь переправился быстро и стремительно поскакал за врагами по лесной дороге.
Разгоряченный преследованием, Оболенский подгонял коня и уже настигал крымцев, уже представлял перед собою их перекошенные страхом лица, да вдруг все изменилось. Татары, выехав из леса, радостно завопили. Князь, еще не понимая их ликования, на полном скаку вылетел из-за деревьев и круто осадил коня; кто-то из его воинов упреждающе вскрикнул, но поздно. Перед отрядом Оболенского, насколько хватал взгляд, на широком лугу виднелось несметное вражье полчище. То были главные силы крымцев.
Оболенский, резко поворотив коня, крикнул своим:
— За мной! — и, лихо проскакав на виду у татар, скрылся в ближайшей роще. Воины устремились следом.
Сафа-Гирей, наблюдавший скачки издалека, забеспокоился. Он решил, что это передовой отряд русичей и что за ним вот-вот появится великий князь со всеми полками. Опасаясь большого сражения, царевич приказал своим крымцам отступать в степь.
Так, в пять дней, окончилась война. Но нерадостна была скорая победа: крымцы увели с собой великое множество пленников, некогда людные рязанские села опустели, пашни быстро зарастали. Одичавшие собаки бегали по пепелищам.
После изгнания крымцев на Руси наступил покой. Заскучав, великий князь задумал потешиться осенней охотой и выехал с семьей в сопровождении небольшой свиты в Волок Ламский. Погода стояла сухая и теплая, путь был недалекий, ничто не предвещало беды. Василий Иванович при выезде не придал значения небольшому прыщу на сгибе левого колена, однако через некоторое время, пока ехал верхом, почувствовал сильную боль. Он ворочался в седле, морщась от всякого неосторожного движения, пытаясь получше пристроить ногу. Все попытки оказались тщетны: боль не утихала.
В Волоке Ламском великий князь немного расходился, стараясь забыть о недуге. Дьяк Шигона устроил пир в честь государя. Василий Иванович, по-прежнему мучимый хворью, сидел во главе стола. После, претерпевая боль, государь сходил в мыльню и снова пировал. Так прошло несколько дней, в течение которых великий князь совсем извелся, но на просьбы супруги и слуг прилечь отвечал отказом. Более того: послал гонца с приглашением поохотиться к брату своему, Андрею Старицкому. Скрывая от брата болезнь, государь лихо вскочил на коня, однако в седле усидеть уже не смог. Еле сдерживая стоны, Василий Иванович вынужден был наконец улечься в постель.
Немедленно послали в Москву за лекарями. Все вокруг засуетились, шепотом сообщали друг другу о нездоровье великого князя, страдальчески вздыхали, но помочь ничем не могли. Наконец прибыли лекари Николай Люев с Феофилом, одновременно с ними подоспел дядя великой княгини Михаил Глинский. Он силой вывел племянницу, не желавшую покидать супруга.
Лекари долго осматривали Василия Ивановича, переговаривались и, обнадежив больного, будто смогут излечить его, взялись за дело. Один из них велел принести муку и мед, смешал их и приложил к болячке. Подождали день — облегчения не наступило. Настал черед другого лекаря. Тот прикладывал печеный лук. Нога великого князя меж тем опухла, появился нарыв, пошел гной — с каждым днем все больше и больше. Две седмицы лекари пытались выходить государя, но тому делалось все хуже. Скоро он перестал есть, жалуясь на тяжесть в груди.
Видя свое плачевное состояние и решив распорядиться на случай смерти, Василий Иванович призвал к себе дьяков, велел затворить дверь и шепотом приказал:
— Отправляйтесь в Москву, привезите грамоты духовные — и мою, и отца моего, и деда. Да поезжайте скрытно, никому не сказывайтесь — ни великой княгине, ни братьям моим… На Москве, ежели станут вас пытать, зачем-де приехали, не открывайтесь! Ни митрополит, ни бояре знать не должны… С грамотами немедля ворочайтесь сюда. Боюсь, недолго мне осталось…
Обещая исполнить все в точности, в душе жалея и оплакивая государя, дьяки поклонились и отправились в путь. Тайна великого князя была сохранена: никто не знал истинной цели их поездки, никто не ведал, что доставили они государю.
Еле дождавшись возвращения дьяков, Василий Иванович, превозмогая боль, просмотрел привезенные ими духовные грамоты. Одну из них протянул дьяку Путятину.
— Сию бумагу, Григорий, сожги немедля… То моя духовная, писанная еще до свадьбы с Еленой, ее никто видеть не должен.
Не успел Путятин принять грамоту, как в ту же минуту в государев покой стремительно вошел его брат, князь Юрий Дмитровский. Вид у него был недовольный. Дьяк спешно спрятал свиток за пазуху. Дмитровский, ничего не заметив, склонился перед постелью великого князя, но не попросил — разгневанно потребовал:
— Дозволь, государь, слово молвить!
— Дозволяю… сказывай, брат.
