В Москве радостно встретили весть о бегстве крымцев. Великий князь жаловал воевод и ратных людей, народ ликовал, веря в могущество своего государя. Но то была лишь видимость: Иван Васильевич не правил покуда русским народом, дожидаясь своего часа и накапливая в душе недовольство.
Боярин Иван Шуйский не смирился с потерей власти в Думе и потихоньку собирал вкруг себя сторонников. Однажды среди ночи сын его Петр с тремястами надежными всадниками ворвался в Кремль. Началась тревога: жители дворцовых палат метались в ужасе, не понимая, что происходит. В умах многих было: «Уж не крымцы ли?»
Великий князь пробудился от криков и топота множества ног. В оцепенении он сидел в постели, со страхом прислушиваясь и ожидая: вот-вот кто-то войдет и тогда… Кто защитит, кто заступится? Окольничий князь Щенятев, оберегавший Ивана, сам застыл в тревоге, схватился за кинжал, висевший у него на поясе. Вбежал растрепанный, с развевающимися волосами митрополит Иоасаф, возопил, потрясая руками:
— Государь, дозволь схорониться у тебя!
— Что… что делается? — невольно стуча зубами, спросил Иван.
Митрополит сам не ведал, что происходит. Он был разбужен камнями, летевшими в окошко его кельи, выскочил и, не разбирая дороги, бросился во дворец.
— Кто напал на Москву? Крымцы? Литовцы? — вопрошал Иван.
В сенях послышался топот, и в государеву опочивальню с шумом ввалились мятежники. Невзирая на перепуганного, бледного великого князя, они схватили митрополита с окольничим и выволокли их на двор. Многих кинули в темницы той ночью. Бельский, управлявший Думой, тоже оказался в заточении — к власти вернулся Иван Шуйский. О государе, бессильно рыдавшем в опочивальне, опять забыли.
Боярская Дума почти не изменила своего состава: пряча недовольство, памятуя о давешнем страхе, все подчинились новому правителю. Что скрывалось в умах да о чем шептались в теремах, никто не ведал. Когда Иван Шуйский захворал, он передал власть своему родичу, Андрею Шуйскому. Так изменник, которого правительница держала в темнице, дорвался до самых высот и ревниво следил за всеми, в каждом подозревая соперника.
Государь, давно оставшийся без поддержки князя Оболенского, искал вокруг себя друзей, да очень редко находил. Одним из немногих, кто по-доброму относился к подраставшему великому князю, оказался Федор Воронцов. Углядев государево дружелюбие к боярину, Андрей Шуйский забеспокоился и решил действовать. Возможно, он воспользовался бы старым, проверенным способом и отравил бы соперника, но однажды на заседании в Думе сорвался, возмутившись тем, что Воронцов занял не свое место, сев выше многих более знатных бояр.
Шуйский принялся кричать на Федора, обвиняя его во всяческих преступлениях, а пуще — в том, что вознесся боярин непомерно. Сообщники вторили ему, только что не бросаясь на Воронцова. Боярин пытался оправдаться, упрекая противников в корысти да неправде. Слово за слово перебранка перешла в рукопашную: думцы выволокли Воронцова в соседний покой и чуть было не убили его тут же.
Несчастный государь, страшась потерять последнего друга, умолял митрополита заступиться за него. Бояре Морозовы, остававшиеся в Думной палате, поддержали государя, следом за митрополитом выбежали к дерущимся и уговорили Шуйского прекратить побоище. Разгоряченный Андрей погрозил Воронцову, лежавшему пред ним в кровавых лохмотьях:
— Ну, Федор, только из милости к Ивану Васильичу оставляю тебя в живых! — и приказал окольничим: — Волоките его в темницу, после скажу, чего с ним делать.
Государь, в тревоге не спавший ночь, наутро поспешил к митрополиту сведать, что станется с Воронцовым. Святитель не знал. Иван взмолился:
— Заступись, отче! Проси Шуйского оставить его на Москве. А ежели нельзя того, то пусть Федора из темницы выпустят да на службу пошлют куда-нибудь, хоть в Коломну.
Митрополит отправился к Шуйскому просить за Воронцова. С самодовольной ухмылкой боярин выслушал святителя, заносчиво ответил:
— Чего станется с Воронцовым, то не его, не Иванова, забота. Ишь, как взволновался! Изменника взял под защиту!
— Как же не его забота? Он государь, ему и решать…
— Мал он еще править-то. Пускай у других учится!
— Чему ж у вас научиться можно? Аки звери лютые, друг друга поедаете! Не надобно ему видеть ваши распри.
— Я за правду стою, а государь корыстолюбца защищает!
— Любимца его при нем бьют, вот он и вступился.
— А ты, святитель, почто пришел? Воронцов и твой любимец?
— Для меня все равны… — с достоинством произнес митрополит. — Что государю сказать?
— Скажи: в Коломну нельзя. В Кострому Воронцов поедет, подалее от Москвы.
Андрей Шуйский упивался властью: вот уже он и свою волю великому князю сказывает. А тот пускай слушает смиренно да боится! И на Думе ему делать нечего, без него управятся. Государев престол в Думной палате оставался пустым, но Шуйский уже приглядывался к нему да примеривался, мысля себя в скором будущем государем Московским.
