— Ты государь! Государство свое — Русь — люби. Кто помышляет против тебя — против Руси идет. Смута врагам твоим, латинянам да басурманам, надобна: оттого изменников твоих привечают, чтобы государство твое разграбить. Защити Русь, не дозволяй предавать себя! Сильный правитель — сильное государство, единое! Уразумел ли теперь меня?
— Уразумел, великая княгиня, — заверил Иван. — Беречь стану землю Русскую, не дозволю смуту затеять. Изменников карать стану, будь то хоть брат мой родной!
После погребения Андрея Старицкого боярин Иван Шуйский поехал обедать к брату, Василию Васильевичу. Трапеза была обычная, как в любом княжьем доме. Испили гвоздичного горючего винца, закусили икрой осетровой, паровой стерлядью да слабосоленой белужьей печенью. После того приступили к горячей сборной ухе, заедая тельным — печеным рыбьим тестом с приправами. Добрались и до пирожков — с маком, с луком да с горохом. Наконец, похлебали киселя и, насытившись, заговорили.
Речь, известное дело, пошла об умершем: жалко князя Старицкого, Василий Шуйский был с ним в приятельстве с молодых лет.
— Не помышлял я, брат Иван, что Андрей-то смутьяном окажется. Василий Иванович верил ему, при себе держал, советовался. А Елена…
— Не умел князь Андрей хитрым быть. Для смуты хитрость да решимость надобны…
— Извела Елена всех родичей: и дядю своего, и обоих деверей.
— Как бы за нас не принялась… Самолично все решает, князя Оболенского лишь слушает.
— Где ж слушает? С Андреем, вишь, как случилось: Оболенский зарок ему дал воли не лишать да жизнь сохранить, а Елена по-своему повернула. Уж и князь Иван ей не указ!
— Глядишь, скоро вовсе без Думы править станет!..
— Надобно опередить ее, братец, — Василий многозначительно посмотрел на Ивана.
— Чего-то в толк не возьму, Василий Васильевич, об чем ты?
Шуйский отправил слуг и, оставшись наедине с братом, склонился к нему, понизив голос:
— Извести ее надобно…
— Как?!
— Неужто не ведаешь? Исподволь да верно. Казначея у нее ныне кто?
— Кто?
— Сродница наша, Ольга, Петра Васильича жена. Так?
— Ну…
— Вхожа к Елене-то… Мимо питья ходит. Рукой взмахнет… А в кубке не видать…
— Так ты, братец… ты великую княгиню отравить замыслил?! — дошло, наконец, до Ивана.
— Тс-сс… только дабы себя спасти. Властолюбива да умна оказалась вдова Василиева. Кто она? Глинская…. Худородная, а выше нас, бояр родовитых, стоит! Неладно это. Одного, другого побивает… Али ждать станем, когда до нас доберется?
— Ты и великого князя… того? — в ужасе прошептал Иван.
— Нет! Мать его… Великий князь нам поможет правителями стать. Как помрет правительница, кто опекуном будет?
— Кто?
— Я! Еще и породнюсь с государем.
— Как породнишься-то?
— На Анастасии, дочери Евдокии Ивановны, женюсь. Она государю сестра сродная.
— Как женишься, Василий? В опалу попадешь, когда Елена неладное заподозрит.
— Ее к тому времени уж не станет, — зловеще прошептал Василий.
— А-а… Ох, лихое дело ты замыслил! А ну как все откроется? Не помилует нас правительница! Аж озноб по спине!..
— Не откроется… Ты только молчи, брат!
— Я уж лучше язык откушу, чем кому проговорюсь!.. Свят! Свят! — Иван Шуйский испуганно перекрестился.
Вдоль дороги, ведущей в Троицу, собрались толпы нищих. Ждали, когда великая княгиня будет возвращаться с богомолья. Пошел дождь, но никто не расходился, ибо ведали, что правительница щедра на милости. Наконец показалась вереница колымаг, сопровождаемая всадниками: государев двор возвращался в Москву. По приказанию Елены боярыни ее прямо из колымажных окон, проезжая, раздавали деньги. Нищие хватали милостыню из рук, ловили на лету, поднимали с земли да кланялись, благословляя великую княгиню, желая ей здравия.
Елена плохо себя чувствовала: голова кружилась, в ушах стоял звон, в груди жгло. Она крепко сжала виски руками, от холода ладоней пришла в себя, но ненадолго.
— Ох, дурно мне, Лизавета… Воздуху не хватает… — пожаловалась боярыне.
Та тревожно поглядела на правительницу, откинула с окна занавеску.
— Мы уж на Москве, Елена Васильевна, погляди: вот-вот в Кремле будем…
Ехавший обочь колымаги князь Оболенский склонился к открывшемуся окошку.
— Великая княгиня, чего-то надобно?
Елена промолчала. Боярыня, обмахивая ее, озабоченно проговорила:
— Плохо Елене Васильевне, воздуху не хватает…
Но уже подъехали к терему правительницы. Князь с боярынями помогли ей выбраться из колымаги, придерживая, повели по лестнице. В сенях Елена повалилась было без чувств, Оболенский подхватил ее да на руках — мимо застывших слуг — внес в покои. Все переглядывались в нерешительности: чего делать? Никогда такого не бывало с великой княгиней.
Оболенский крикнул:
— Лекарей зовите!
Елена на мгновение пришла в себя, повела вокруг полоумным взглядом, через силу прохрипела:
— Отравили-таки… нехристи… Ива-а-ан… — и, застонав, испустила дух.
