Ошеломленный князь, стоя на коленях у ее постели, не мог поверить в случившееся. Он непонимающе глядел на застывшую Елену, мелко качая головой. Вбежал лекарь Феофил и сразу понял, что опоздал. Он все-таки проверил дыхание великой княгини, послушал бой сердца, заглянул в застывшие глаза и ладонью опустил ее веки.
— Правительница преставилась…
— Без покаяния… Отравили… — потерянно проговорил Оболенский, утирая выступившие слезы. — Кто?.. Феофил, кто отравил ее?!
— Что ты, князь?.. Что ты?..
— Ты ведаешь, Феофил! — Оболенский ухватился за кафтан лекаря. — У тебя яды… Кто брал у тебя яд?!
— Никто не брал! — попятился от него Феофил. — Как сведаешь теперь, от чего померла правительница?
— Она сказала, отравили ее…
— То могло ей почудиться…
— А это! — Оболенский резко выкинул руку в сторону бездыханной Елены. — Это, Феофил, мне тоже чудится?!
— Князь, я всего лишь лекарь. Искать да наказывать виновных — ваша служба, боярская. Я ухожу, мне тут более нечего делать…
— Иди-иди, лекарь, — горестно отмахнулся от него боярин.
Феофил помедлил в дверях.
— Князь, надобно государю сказать. Он мал, да ты сыщешь слова утешить его.
— Сыщу… Бедный Иван!..
Кинув последний взгляд на Елену, Оболенский вышел вслед за Феофилом.
Великий князь Иван Васильевич, вернувшийся с богомолья в колымаге, приказал своим дядькам посадить его на коня и, довольный, разъезжал по двору на вороном, которого вел под уздцы Иван Челяднин. Завидев князя Оболенского, государь закричал радостно:
— Иван! Иван! Иди ко мне! Гляди, Иван, я в седле сижу Скоро вырасту, так и скакать стану Надоело мне в возках да в колымагах трястись! Я бы уж давно верхом-то ездил, да великая княгиня не велит.
— Нету более великой княгини… — скорбно произнес Оболенский.
Слуги насторожились и с тревогой смотрели на князя, но спросить не решились. Оболенский протянул Ивану руки.
— Скончалась правительница… только что…
Государь, держась за князя, спрыгнул на землю и, вглядываясь в его лицо, заговорил растерянно:
— Не поймуя тебя… Ты чего про матушку молвил? Ты… ты меня почто обманываешь? Мы с нею только с богомолья приехали… Я видал ее в окошке, в колымаге. В Троице она весела была… Государь, отец мой, ты помнишь ли, сколь недужил?.. А она весела была… Не обманывай меня, князь…
— Да ежели б обманом то было, я бы первый к ней побежал… Нету более великой княгини Елены Васильевны… Нету… — всхлипнул Оболенский.
Иван, видя горе князя, вдруг поверил и с громким рыданием кинулся ему на шею. Оболенский крепко обнял своего государя. Эти двое были единственными, кто по-настоящему любил Елену и искренне ее оплакивал. Окольничие и стольники понуро стояли вокруг.
Многие бояре восприняли смерть правительницы с нескрываемой радостью: наконец-то они свободны в своей воле! Знамо дело, есть еще государь, но кто станет считаться с семилетним отроком? То Елена, его мать, играла с ним в великого князя, сажала на престол, Думу для него сбирала. Коли пожелает государь, пускай и далее забавляется: им, боярам, он не помеха. Один у него заступник остался — князь Оболенский. Этот силен покуда, да, чай, не вечен. Но при отпевании правительницы Оболенский так глядел, что захолонули сердца многих: а ну как виновного искать станет? Чьи-то головы полетят? Упредить его надобно, власти лишить.
Князь Василий Шуйский, ставший со смертью правительницы, по завещанию великого князя Василия Ивановича, главным опекуном государя, хорошо помыслил, чем следует заняться. Посулами да уговорами, а где и угрожая грядущим могуществом Оболенского, Шуйский склонил на свою сторону многих бояр, и спустя неделю после погребения Елены государя лишили последних друзей.
Великий князь сидел в опочивальне с самыми близкими людьми — Иваном Оболенским да мамкой Аграфеной.
— Ты, Иван Васильевич, ныне должен сильным быть, — втолковывал ему Оболенский. — Нету более правительницы, один ты на престоле. Да не одинок: я тебе верный слуга, не покину никогда.
Иван печально поглядел на князя, пожаловался:
— Бояре меня сторонятся. Зрят хмуро, а встретят где, так более не кланяются. Злые они стали, аки псы. Почто так-то?
— То Шуйские мутят, давно их надо сослать куда подальше! Помыслю я об том — ты не заботься, государь.
Мальчик с сомнением покачал головой.
— Ты великую княгиню не уберег. Боюсь я: до меня доберутся… И когда уж я вырасту, сам с врагами своими расправиться смогу?
— Вырастешь, государь, — заверил Оболенский, — а покуда я беречь тебя стану. Среди бояр есть мужи, кои на моей стороне, да окольничие твои — слуги верные.
— Где они, слуги-то? — возмущенно подхватил Иван. — В покоях моих нет никого! Будто все враз пропали.
— И правда… — насторожился Оболенский, только теперь обративший внимание на необычайную тишину и пустоту государевых покоев. — Никак, назревает чего недоброе? Пойду своих людей приведу.
Да было уже поздно: в опочивальню стремительно ворвались бояре, предводительствуемые братьями Шуйскими. Василий Васильевич, подбоченясь, встал перед Оболенским и с нескрываемым ликованием провозгласил:
— Все, князь, власти твоей конец настал! Вяжите его!
