Оболенский, не ожидавший от недругов такой решимости, попытался воспротивиться, но держали его крепко, не давая пошевелиться. Великий князь вступился за своего любимца:
— Отпустите его! Я государь! Я вам велю!
— Он изменник, государь, — поклонился ему Шуйский. — Правительницу отравил да помышляет престол твой захватить! Нельзя ему верить!
— Не верю вам! Вам! — сквозь слезы закричал Иван, бросаясь к Оболенскому, но его оттеснили.
Мамка Аграфена, родная сестра князя, возмутилась:
— Да как же он помышляет престол захватить, коли оберегает его?! От вас же оберегает! Не верь им, государь! Ни единому слову не верь! Напраслина это…
Шуйский кинулся к ней.
— А-а, и ты тоже! За братцем захотела? И от тебя избавим государя! Вяжите ее!
— Нет! — мальчик крепко обхватил Аграфену, та прижала его к себе, но их насильно оторвали друг от друга, невзирая на громкие крики и плач государя.
Князя Телепнева-Оболенского, старшего боярина Думы, и боярыню-мамку государеву Аграфену Челяднину, опутав цепями, увели в темницу. В опочивальне, оставшись один, громко рыдал государь, повторяя, как заклинание:
— Вот я вырасту… вырасту…
Князь Оболенский недолго сидел в заключении, вскоре его уморили голодом. А бывшую мамку государя сослали в Каргополь, где насильно постригли в монахини.
Шуйские, достигнув власти, хозяйничали в Думе. Многие бояре были недовольны ими и тихо роптали. Когда вскоре скончался старший из братьев, Василий Васильевич, прошел слух, будто был он отравлен. Брат его, Иван Шуйский, оказался вовсе неспособным к государственным делам. Он раздавал должности своим знакомцам, назначал их наместниками в города. Жители тех городов посылали в Москву челобитчиков с жалобами на самоуправство наместников. Недовольство думских бояр росло. Наконец Шуйского силою устранили от дел, и власть в Думе перешла в руки князя Ивана Бельского.
В течение трех лет государя к власти не допускали. Его возили по монастырям, занимали прогулками. Научившись стрелять из лука, Иван полюбил охоту и без устали скакал по лесам да лугам окрест Москвы. Окольничим было приказано во всем подчиняться его воле да не перечить государю: пускай, мол, тешится да о власти не помышляет.
Изредка Ивана пышно обряжали, усаживали на отцовский престол принимать послов. На праздничных выходах принародно оказывали ему великие почести. Но едва все заканчивалось, занятые своими кознями бояре пренебрегали своим государем и забывали о нем до следующего случая.
Однажды, когда великий князь собирался на охоту, за ним прибежал дворецкий.
— Государь, спешно Дума сбирается. Князь Бельский меня за тобою послал.
Иван, перебирая стрелы и проверяя, остры ли, недовольно глянул на слугу.
— Чего им надобно? Опять послы прибыли? Бояре и без меня ловко управляются. Недосуг мне… Ступай.
— Государь, Саип-Гирей Крымский выступил на Москву со всею своею ордою, оставя дома только детей да стариков. Несметная сила на нас идет!
При таком известии Иван отложил колчан со стрелами, поднялся, сжав кулаки.
— Сызнова крымцы! Нету от них покоя. Знать, другая охота будет… За Юрием, братом моим, ступай: пусть в Успенский собор поспешит.
Дворецкий попытался возразить:
— Государь, в Думу бы надобно…
— В Думу успеется. Сперва у Бога защиты попросим, прежде бояр с митрополитом повидаться желаю.
Долго молились великий князь с братом перед Владимирской иконой Божией Матери. После Иван о чем-то толковал с митрополитом и, позвав его с собою, явился в Думную палату.
Бояре держали совет, что следует делать.
— Пора пришла вновь стать за землю Русскую!..
— У Коломны полки наши с весны стоят.
— Полки-то стоят, да в воеводах рознь.
— Надобно им грамоту отписать с повелением друг друга держаться.
Иван, хмуро выслушав их, вдруг проговорил с укором:
— Оболенского извели, а сами-то сражаться не умеете!
— И без него справимся, — вскинул бороду Бельский. — Москву к обороне приготовим, дабы любую осаду выдержала.
— А мне, знать, к войску ехать? — осведомился Иван.
Бояре переглянулись. Митрополит умерил его решимость:
— Нет, нельзя государю Москву покидать. К тому ж молод еще войско под началом держать. Надобно тебе, Иван Васильевич, в Кремле остаться да уповать на милость Божию, покровительство Пречистой да московских угодников. А полкам следует грамоту отписать, чтоб вместе держались.
Тут же составили грамоту от имени государя и послали в войска. Требовали от воевод единства, велели за православных христиан крепко стоять. А великий князь рад, мол, жаловать не только самих воинов, но и детей их. А кого Бог возьмет, того велит в Помянник навечно записать, а жен да детей их будет жаловать. Неизвестно, что послужило причиною — эта грамота или разум, но воеводы выступили едино, забыв на время свои распри.
Саип-Гирей, уверенный, что в рядах врага царит рознь, подошел к Оке и обстрелял русское войско из пищалей. Однако видя, что противник не только не бежит, но стоит твердо и ожидает боя, крымцы насторожились, постояли в нерешительности да отступили: битвы не случилось.
