Рядом приостановились богато украшенные сани. Ульяна обернулась: Аверьян, натягивая вожжи, сдерживал нетерпеливо переступавших лошадей.
— Здравствуй, Ульянушка.
— Аверьян! — улыбнулась она. — С добром ли возвернулся?
— С добром, Ульянушка. Ныне ты… будто светишься, — тиун восхищенно оглядывал ее. — Как когда-то… Помнишь ли?
— Не помню, — Ульяна, враз помрачнев, ухватила бадейки и попыталась пройти.
Аверьян, выскочив из саней, заступил ей путь. Вода плеснулась, оставив два пятна на снежной обочине.
— Постой! Неужто и перемолвиться не об чем? Не чужие вроде…
— Чужие, Аверьян… Чужие! Поезжай ты, Христа ради. Увидят!
— Эх, Ульяна! — хрипло выдохнул тиун, упал в сани да хлестнул лошадей.
Глядя ему вслед, Ульяна неслышно прошептала:
— Любый мой… Желанный…
— Об чем ты с тиуном толковала? — приблизилась Степанида с пустыми бадейками.
— Так, поздоровались…
— Ну-ну… Он, чего ж, от твово здравия этак сиганул?
— Ой, Стеша, ступай своею дорогою! — в сердцах воскликнула Ульяна и побрела домой.
Тяжко-тяжко ей стало, будто не воду несет, а пуд камней. По щекам слезы катятся, мокрые следы мороз обжигает… Умчался Аверьян, и в груди пусто сделалось, ровно сердце ее с собою забрал. Долго ль она крепиться сможет? Не дай Бог кинуться к нему при другой встрече!..
Минуло веселое Рождество. Усольцы разговелись да загуляли на Святках. Стоял легкий морозец, днем светило солнце, ночью выкатывалась полная луна. По слободе ходили ряженые в вывернутых мехом наружу шубах, в противных личинах, вымазанные сажей. Со всех сторон раздавались звон бубенцов, хохот, крики.
В один из таких праздных дней в Усолье прибыл новый наместник с немалой дружиной, остановился у сборной избы. Ребятишки, оказавшиеся неподалеку, подбежали ближе. Наместник, кряхтя, выбирался из возка.
— Глянь! Глянь-ка! — Мишка больно ткнул Сережку в бок. — Платье-то на нем шибко богато! Небось пуд золота али два? Так и горит, так и пышет!..
— Ну, «али два», — передразнил, отодвигаясь, Сережка, краем глаза ловя восхищение и на Марьянкином лице. — Золото! Эка невидаль! Вы на пузо-то его поглядите: вот уж и впрямь диво — что твоя бочка!
— Не, Сережка, — не согласился Ряха. — Пузо — что… А платье небось не хуже государева.
— «Не хуже»… Да ты государя-то видел? Он и ростом до неба, и глас его — что гром. А золота у него — сверху донизу, да самоцветов, чай, видимо-невидимо!
Мишка перечить не стал: Сережка-то поболее его ведает. Наместник, встреченный тиуном, скрылся в избе, а слуги его принялись распрягать лошадей.
— Видно, надолго, — предположил Сережка. — Нечего тут более разглядывать, пошли на речку! Там ныне иордань рубят.
Они побежали наперегонки под горку, валясь и кувыркаясь в снегу. Марьянка отстала, Сережка остановился, поджидая ее. Когда девочка поравнялась с ним, он протянул ей на ладони слипшиеся кусочки паренки.
— На, подсластись.
Дальше пошли вместе.
— Я, когда вырасту, к государю поеду, — вдруг сказал Сережка.
— Ну да?! — изумилась Марьянка. — На что?
— Поведаю ему об Усолье нашем. Он-то небось не знает, как мы живем.
Марьянка восторженно поглядела на дружка.
— И не забоишься? Государь, чай, далеко-о… Один поедешь?
— Ну да, один. Я ведь большой буду… А еще, Марьянка, я на тебе женюсь, — внезапным басом добавил Сережка.
Девочка беспечно отмахнулась и побежала вперед.
Вытерев рукавом сальный рот, наместник поднял голову.
— Ты, Аверьян, шибко крут с людьми, слыхал я, и душегубством не брезгуешь? — с любопытством воззрился он на тиуна.
Хозяин, стоявший у стола, глянув исподлобья, хмуро ответил:
— Кто напраслину сказывал? Не было того! Хошь у кого спроси!
— Стало быть, брешут, — разочарованно скривился князь.
— Я службу свою по правде исполняю: кто виноват — наказываю, но до смертоубийства не доходило. Чай, князь Ковер тебе про меня сказывал?
— Да ведомо мне, все ведомо, — согласился наместник, следя за холопом, наливавшим ему мед, — с тех пор как ты тиуном в Усолье сидишь, без доимок все сбираете. Отрадно это… — отхлебнул из кубка, поданного холопом, почмокал толстыми губами, похвалил: — Мед у тебя хорош… М-м-м… Не хуже московского! Стоялый… Славный медок-то! — и снова засопел, вгрызаясь в свиной бок.
Некоторое время в сборной избе стояла тишина, слышались лишь чавканье и пыхтенье князя, скрип половиц под Аверьяновыми ногами да — изредка — крики слуг на дворе. Наконец наместник, сыто отрыгнув, откинулся к бревенчатой стене.
Аверьян предложил:
— Может, народ собрать, потолкуешь, князь?
— Я с тобою, тиуном, потолкую, а ты им скажешь. Ни к чему толпу собирать. Сядь да слушай… Наперво вот чего: корму добавить надобно, слуг-то у меня вдвое больше против Ковра.
— Как же добавить? — возразил было Аверьян. — Так издавна положено. Мы ныне все перечли да расписали.
— Вот по писаному и добавите. Где у тебя бумаги-то? Мне отдай, потом с подьячим поглядим.
Аверьян достал из небольшого сундука два свитка. Передавая их наместнику, он уверенно покачал головой.
— Не пойдут на то усольцы… не станут они больше положенного платить!..
