Невидимый гость прерывисто дышал и молчал. Аверьян нашарил свечу, снял заслонку с печи.
— Погоди, огонь достану.
Вдруг кто-то стремительно кинулся к нему, прильнул к спине, обхватил плечи. Тиун вздрогнул.
— Не надо… не зажигай огня, — прошелестело ему в самое ухо.
Аверьян обернулся: тлеющие в печи угли осветили родное лицо — Ульяна!
— Не могу более… Мочи нету! — заговорила она сбивчивым шепотом. — На воду гляжу — тебя вижу… На огонь смотрю — ты мерещишься… Мужик меж дворов идет — мнится, будто ты… Днем да ночью об тебе все думы мои. Не живу, маюсь без тебя… Аверьян!
Он стоял, боясь шевельнуться, не веря в чудо. Вправду ли то? Ульяна ли пред ним, иль от долгих дум блазнить стало?
— Не могу более!.. Выгони, побей, жизни лиши… А ныне со мною будь! Душа истомилась без тебя… Люблю пуще жизни!..
Она подалась к Аверьяну, пошатнулась и упала бы, да он подхватил, усадил на лавку Снял с нее волчью шубу, размотал плат. Наконец-то желанная так близко!.. В красноватом от печных углей полумраке она глядела на Аверьяна пристально и тревожно. Он зажмурился… Ее запах, давно забытый, ни с чем не сравнимый!
— Ульянушка… — прохрипел Аверьян, лишившись голоса. — Лада моя… И мне без тебя жизнь не надобна… Думал, позабыла ты…
— Тихо… тихо, не молви более, — Ульяна прижалась к нему. — Любый мой… желанный… единственный…
Душу ее разрывала сладкая боль: «Что же я делаю?.. Грех ведь… грех…» — но не было сил оторваться от любимого. Вот так бы весь век сидеть, не мысля ни о чем!
— Аверьянушка, погибаю чрез тебя… Люблю, мочи нету! Господи, прости! Не осуди!..
На дворе завывал ветер, неся легкий снег, заметая все следы. Вьюга укутывала Усолье в белый покров, будто в саван.
Как на крыльях летела домой Ульяна. Не видя переметенных тропинок, она оступалась, падала, смеясь, поднималась да поспешала дальше. Уста ее горели, по всему телу пробегала легкая дрожь. Боже! А она-то уж не чаяла этакой радости! Спит Усолье: ни души, лишь холодная луна высоко стоит на небе. Поделиться бы с кем счастьем, да нельзя… Никому нельзя молвить об том, что случилось в избе у тиуна! Сердце замирает… Грех-то какой… Сладкий грех…
Аверьян поодаль шел следом, наблюдая за Ульяной: шатается, ровно пьяная, и слышно в ночной тишине, как смеется. Ему самому хотелось закричать на весь свет: «Моя! Моя!» — но он только улыбался в бороду. Вот уж скрылась она в своем дворе. Аверьян, постояв недолго, повернул назад. И не заметил он, что следит за Ульяною пара других глаз, злобных да лукавых.
Семен-корчмарь, провертевшись полночи без сна, раздраженно укутался в шубу, вышел на крыльцо. И чего не спится?.. Душно в избе: Катерина, будь она неладна, шибко натопила. Подышать свежачком: может, сон придет? Семен притулился к столбу, потянул носом студеный воздух.
Вьюга стихла, морозит. Луна полная — далеко видать: отсюда, из-за реки, Усолье застывшим кажется. Спят все, и горя им нету, что корчмарь без сна, без отдыха мается… Ан нет! Кто-то там меж дворов пробирается. Семен вгляделся. Эх, не близко, не разобрать. А ну как разбойник в Усолье проник, воротники проглядели? А чего им — дрыхнут, поди, да ворота без запору оставили?..
Семен насторожился: ну-ка, ну-ка? Ко двору Никиты-солевара подошел, теперь ближе, получше видно: вроде баба? Чего это баба по слободе ночью бегает? А-а, знать, подарочек Приходцу подкинула? И куда ж ты, милая, от Никитова двора пойдешь? Семен подождал, но никто из того двора не появился. Зато в отдалении, на горе, мелькнула еще одна тень: двинулась в другую сторону и скоро скрылась у окраинных дворов. Замерзнув, но так и не разобрав, кто бродит ночью по Усолью, Семен вошел в избу, залез на печь и, приткнувшись к теплому боку жены, захрапел.
— Ты откуда заявилась? — Никита подозрительно уставился на жену.
Насколько могла беспечно, Ульяна, раздеваясь, пояснила:
— С Акулиною задержалась.
— Дня вам мало?
— Да мы ж бабы, чего с нас взять? Никак натолковаться не можем…
— Знать, об веселом толковали: ты вся светишься.
— Об нашем, бабьем. Так, зряшное… Ступай почивать.
— Тебя дождусь, — Никита зевнул, обнял жену. — Вместе пойдем…
Ульяна всполошилась в душе, но виду не показала, сказала ласково:
— Что ты, Никита! Ступай отдыхать, а мне еще квашонку затворить, утром-то хлебы печь. Ты ложись. Я скоро…
— Да уж, почитай, утро, — проворчал муж. — Сказываешь, не надобно вместо Иванихи бабу на поварню? А сколь она еще хворать будет? Часто неможется ей, давай позовем кого ни-то в помощь? Сама-то не успеваешь.
— Я все успею, Никитушка, не надобно никого звать. Ступай почивать, — стояла на своем Ульяна, взмолившись про себя: «Только бы не догадался! Убьет ведь!»
Отправив мужа почивать, она бросилась в поварню, сволокла заслонку с окна, уселась в уголке и мечтательно уставилась на снежные заносы, позабыв про квашонку.
