Будто назло Никиты дома не случилось, в этакой-то поздний час! Знать, нечистый его где ни-то задержал? Бес и самого Аверьяна разума лишил, подтолкнул к Ульяне, на грех бабу склонял… Разгулялась нечисть накануне Крещения Господня. Видно, и князя черт принес? Нуда ничего, недолго бесовщине гулять осталось: скоро воду святить станут. Окропить бы ею, святою-то водою, наместника: может, поласковее будет, жадность свою поумерит? Чего делать?..
— Гляди! Гляди, Сережка! Небо отворяется!.. — восторженно закричала Марьянка.
Сергей задрал голову: стоявшие плотной пеленой облака разошлись прямо над Усольем, и показалась глубокая чернота с яркими звездами. Слобожане, высыпавшие из церкви после первого водосвятия, благоговейно заговорили:
— Господь услышал…
— Зрит Господь…
— Проси, крещены души, чего хошь!
Сережка поглядел на Марьянку и шепотом попросил:
— Век бы с нею не расставаться…
— Сережка! Ты чего бормочешь?
— Господа прошу…
— Об чем?
— Те на что знать-то? Ты об своем проси.
— А мне и так хорошо да радостно! Мне все Господь дал. Ничего более не надобно! — весело рассмеялась Марьянка.
На рассвете ударил большой колокол, зазвонили малые. Все слобожане, собравшиеся на берегу Усолки, осенили себя крестным знамением и вслед за попом Ионой да служками направились к иордани — устроенной во льду проруби. Там священники завершили службу, окунув в воду крест, и после того началось ликующее столпотворение. Святой водой омывали руки и лицо, пили ее взахлеб. Те, кто рядились в личины да плясали на Святках, ринулись в прорубь. Окунувшись, они скоро выскакивали и, одевшись, кричали другим, не столь смелым:
— Сигай! Чего медлишь? Смывай грехи-то!
Аверьян протиснулся к иордани, зачерпнул пригоршню, умылся. Зажмурился: хорошо! Открыв глаза, тотчас увидел Ульяну, набиравшую святую воду в кринку. Она, почуяв взгляд, подняла голову, вспыхнув, молча кивнула и отошла к стоявшему неподалеку Никите. Поглядев ей вслед, Аверьян вздохнул, еще раз ополоснул лицо и медленно побрел домой, не замечая стекавших с бороды и застывавших на морозе капель.
Как и предполагал Аверьян, усольцы не согласились с требованием наместника. На сходе они громко возмущались, и больше всех те, кто собирался с товарами к инородцам.
— Когда такое бывало, чтобы наместник торговал? Пущай свои дела ведает, службу государеву справляет, а нам не препятствует!.. Ездили и будем ездить — в сем промысле он нам не указ!
Аверьян сокрушенно слушал их. Хмуро предупредил:
— Велел пристращать наместник, коли ослушаетесь, темницей да пытошной.
— Как так — пытошной?! Разве ж мы лихие люди? Разбойники? Без суда да сразу и пытать? — не верили усольцы. — Знать, ты, Аверьян, не уразумел, чего наместник сказывал. Не может того быть, чтобы без вины — в темницу да на пытку!..
— Все я верно уразумел, крещены души. Как велено, так вам и молвил.
Поутихли усольцы, заговорили с опаской:
— А ну как взаправду пытать станет? Не похож он на Ковра да прежних наместников, заносчив шибко. Говорить с нами не пожелал, нос воротит. Неспроста!
— Чего ж он своевольничает? — не соглашались другие. — Нам государь разрешил торговать с инородцами. Наместник, чай, государев слуга? И корма ему, вишь ли, малы…
— Вот чего, крещены души, — заключил Аверьян, — вы покуда разойдитесь, помыслите хорошенько. А я в Чердынь наведаюсь, там узнаю, вправду ли он крут, князь-то, иль только стращает. Опосля и решим, чего делать станем.
— А чего делать-то? — возмутился Никита. — Рождественское ныне собирали по старине, добирать не станем. А ежели он, наместник-то, лютовать да просить лишку будет — пошлем челобитчиков на Москву к государю.
— Сперва меня дождитесь, — предупредил Аверьян.
— Ну, это само собою, — согласились с тиуном усольцы.
Темным вечером, не зажигая огня, Аверьян сидел в одиночестве в своей избе. Одолевали его невеселые думы: с чем отправится он в Чердынь да чего скажет наместнику? Соврать, будто согласны усольцы? Все равно ведь поорут да смирятся, супротив князя не попрут, поостерегутся. Иль повременить? Сказать, что хотят с наместником с самим потолковать? Приехал бы он, порешил миром с усольцами…
Эх, князь Ковер, кинул ты тиуна своего в водоворот! К какому берегу плыть — не видать. Не перемолвиться ни с кем, не посоветоваться… Никому-то он не нужен — все сторонятся. Тоскливо!.. Вернуть бы то время, когда усольцы рады были приветить его в своем дому, да нету более того Аверьяна, ровно помер…
Ульяна видеть его не желает, хмурится, от себя гонит. Как горячо она об Никите давеча молвила! Неужто и вправду позабыла все? Знать, по-настоящему и не любила? Он-то, Аверьян, никак ее из сердца вырвать не может… На что он в Усолье приехал? Ведал, что тяжко будет… Да чего уж теперь, случилось — и случилось, не поправишь… Надо бы почивать лечь, во сне забыться. С рассветом он в Чердынь отправится, а там — как Бог положит.
На крыльце заскрипел снег, скоро прошуршало в сенях, и дверь распахнулась. Аверьян, не разобрав в темноте, спросил:
— Кого Господь принес? Отзовись…
