— Станут! — заверил князь. — Теперь вот еще чего… Ведомо мне, усольцы ездят на Сылву-реку да к Тюменскому волоку торговать с инородцами. Ныне надобно придержать их: туда мои люди с московскими товарами отправятся. Разумеешь?
— Как же, разумею, князь, — покивал Аверьян. — Да непонятно, как я их придержу? Усольцы не слуги мне, люди вольные. В торговом деле они меня не спрашивают.
— А ты поразмысли… Чай, не мне тебя учить. Ковер сказывал, ты сметлив. Ну, пригрози им темницей, а не послушают — пытошной!..
— Неужто за такое пытать?! — возмутился Аверьян. — Я сроду неправды не творил!
— Ты как с князем молвишь?! Ты тиун да мой слуга! Стало быть, исполняй, чего велю. Какая в том неправда?
Они тебя ослушаются, а чрез тебя — меня, государева наместника! За то и поплатятся. Да, чай, не дойдет до того, уразумеют загодя…
— А не ты ли сам, князь, меня токо что укорял в злодействах? — попытался усовестить его Аверьян.
— Мыслил я, ты сметливее окажешься, — погрозил толстым пальцем наместник. — Доныне вел ты себя беззазорно, служил верно — и далее послужи! Делай, чего велю, а нет — сам в темнице сгниешь!
— Я-то за что?!
— За ослушание, — князь допил мед и кивнул своему холопу: — Вели закладывать. Все, Аверьян. Спасибо за хлеб-соль, жду тебя в Чердыни. Приедешь, обскажешь, чего с усольцами порешили. Пущай добирают!
— Сколько ж добрать?
— Сколь смогут… Покуда не шибко запрашиваю. Ты сам разложи, тебе, чай, виднее, у кого чего и сколько.
Ульяна при свече вышивала ворот рубашки, клала мелкие стежки и, улыбаясь, напевала. Никита вот-вот воротится с промысла. На печи мирно посапывали ребятишки. Тишь да благость на душе… Вдруг во дворе коротко взлаял Кусайка, заскрипела уличная дверь, кто-то потоптался в сенях. Ульяна прислушалась: на Никиту не похоже — поступь не та. Обернулась к двери да тут же обмерла: порог переступил Аверьян.
Перекрестился на иконы, поклонился, хотел было заговорить, да Ульяна опередила:
— Уходи, Аверьян! Ты почто пришел?
— Эк ты меня встречаешь! Не к тебе, Ульяна, — к мужу твоему…
— Нету его — на промысле…
Аверьян неспешно расстегнул шубу, сел на лавку.
— Нету так нету… С тобою потолкуем…
Отвернувшись, досадливо закусив губу, Ульяна срывающимся голосом произнесла:
— Не об чем нам с тобою толковать, Аверьян…
— Не об чем? До поры было об чем…
— Вспомнил! Сколь годов минуло!
— Да я и не забывал…
— Уходи, Аверьян! Христом Богом прошу! Не береди ты мне душу, жизни не ломай!
— Твою жизнь не ломать?! У меня-то и вовсе ее нету… без тебя…
— А жена твоя, Анна?
— Ульянушка! На что мне Анна? Одна ты во всем белом свете! Как увижу тебя, все нутро горит, дышать не могу…
— Муж у меня — Никита. Я…
— Да ведь не любила ты Никиту! — возмущенно перебил Аверьян. — Поневоле за него пошла! Неужто забыла?
— Не любила, а ныне люблю!
Тиун несогласно замотал головой, поднялся, приблизился к Ульяне. Затрепетав, она хотела отодвинуться, но Аверьян бережно взял ее за плечи, посмотрел в глаза.
— Нет, не любишь!.. И мне ты жизнь сгубила. Разве таким я был? Прежде-то веселей меня не сыскать… А ныне? Все меня опасаются: злой я стал, безжалостный!
Ульяна вспыхнула.
— Почто меня винишь? Злой ты по своей воле, не мой грех! Да, тебя любила в девичестве. За Никиту силой пошла, отца не ослушалась. А ныне — он один мне свет в окошке, любый мой, желанный! Да лучше его во всем свете нету!
Аверьян крепко сжал ее плечо.
— Врешь! Все врешь! Моя ты, моею и останешься!
Сережка, проснувшись от громких голосов, спрыгнул с печи, схватил свой лук и, приставив стрелу, наметил ее на тиуна, крикнул угрожающе:
— Стрелю! Не трогай маманю!
Аверьян ошалело оглянулся на него, отпустил Ульяну и, схватив шапку, выскочил вон.
Ульяна обессиленно опустилась на лавку. Сережка подошел к ней.
— Матушка, чего он, а?
— Он? Ничего… — тяжело вздохнула Ульяна. — Вырастешь — уразумеешь, сынок. Полезай-ка на печь, спать надобно. Ночь на дворе.
Сережка взобрался на лежанку, где притаились младшие, тоже разбуженные Аверьяном.
— Сережка, чего тама? Почто мужик с мамкой ругался? — шепотом спросил Алешка.
— Вырастешь — уразумеешь, — зевнул старший брат и провалился в сладкий сон.
Аверьян, неудачно сходив к Никите и поразмыслив, решил до Крещения не оглашать усольцам волю нового наместника. Лишь Степан Клест, заглянувший узнать, зачем приезжал князь, выведал о том. Он возмутился корыстью наместника, но тоже не придумал, что делать.
У Аверьяна кругом шла голова: князь… Ульяна… Ульяна… князь… Он ярился на себя: чего поперся к ней? Не ждала… Такого насказала!.. Неужто правду молвила? Похоже на то. Да он-то вовсе не к ней ходил: хотел Никиту увидать, поговорить, посоветоваться. Думал, авось чего дельное солевар подскажет, как с наместником не повздорить да усольцев не обобрать.
