Наутро Аверьян в Чердынь не поехал. Не отправился в путь ни на следующий день, ни потом. Усольцы напоминали ему, староста Клест подгонял: ехать, мол, надобно да потолковать с наместником, а то, не ровен час, осерчает. Но отмахивался Аверьян, тянул да тянул время: день за днем миновал, а тиун все не покидал Усолья. Не могли взять в толк слобожане, чего он замыслил. Аверьян же просто не мог расстаться с Ульяной.
Они виделись урывками, таясь и скрываясь ото всех. На людях друг на друга и не смотрели. Аверьян напускал на себя угрюмость, да шибко хотелось ему расхохотаться и обнять всех встречных. Только Акулине пришлось открыться. Мужу Ульяна отговаривалась, будто к лекарке-повитухе ходит, вот и поведала ей тайну свою. Та только руками всплеснула.
— Да ты чего, Ульянушка! В себе ли?!
— Ох, Акулина, ног не чую! Ровно на крыльях к нему лечу! Не осуди, помоги ты нам.
— Вразуми, Господь, рабу твою неразумную, — поклонилась повитуха божнице. — А ну как Никита сведает? Ульяна, что тогда? Ох, от мысли только одной холод пробирает…
— Боюсь того, да не могу с собою сладить… Ты поможешь нам?
— Чем же я помогу?.. Ох, грех велик — от живого мужа да к чужому бегать! Не помощница я в том…
— Акулинушка! Не сгуби! — обняла Ульяна подругу. — От тебя одно и надобно: ежели Никита спрашивать станет, подтверди, будто я у тебя и вправду была.
Акулина осуждающе покачала головой и вдруг, подскочив к двери, которую из сеней открывал Фомка, беззастенчиво вытолкала супружника во двор и, затворив избу, полушепотом заговорила:
— Нешто Никита мне поверит?
— Тебе — поверит! — убежденно заявила Ульяна.
После долгого раздумья повитуха кивнула.
— Ну ладно, скажу, чего просишь… Прости, Господи, грех на душу беру, — она перекрестилась. — Но сколь бы вы ни таились, углядит вас кто ни-то.
— Не углядит: мы сторожко.
— Ох, бабонька, сгубишь ты себя, сгоришь, аки свеча… Жалко!..
— Ну что же делать, — смиренно вздохнула Ульяна. — Короткая радость, да моя. После будь что будет… Прощай пока, к нему поспешу…
Она, счастливо улыбаясь, выбежала. Акулина прижала руку к груди.
— Ох, шибко бьется — чует беду… На погибель твою воротился Аверьян, Ульянушка… На погибель! Прости ее, Господь…
Семен Туманин, выгнав последних выпивох, закрыл корчму, постоял недолго в раздумье и двинулся к мосту.
Решил он наведаться к тиуну, выслужиться пред ним на будущее. Ныне в корчме Никита Приходец похвалялся избыть Аверьяна из Усолья. Мол, отъедет сам, наперед тиуна, к наместнику да наскажет ему на Аверьяна, а сам после-то заменит его — тиуном на Усолье станет. Только мыслил Семен: станет ли, нет ли Никита тиуном — еще неведомо. А вот ежели упредить Аверьяна, то, глядишь, его в должники свои зачислишь.
Поспешал Семен, предвкушая благодарность… Уже занес было ногу на крыльцо тиуновой избы, как дверь отворилась: навстречу ему вышла Ульяна. Корчмарь остолбенел. Так и стоял Семен с открытым ртом, пока она не миновала его, не удостоив взглядом. Из сеней показался сам Аверьян. Увидев Туманина, тиун нахмурился, грубо схватил его за грудки, заволок в избу.
— Ты чего тут вынюхиваешь?!
Семен, придя в себя, быстро сообразив, что следует говорить, замотал головой.
— Не-не-не… Я не видал, ничего не видал и нем, будто рыба…
— Не видал, сказывать? — Аверьян отпустил его. — А чего не видал-то?
— Ничего… Соринка в зеницу попала, ничего не вижу…
— Ну-ну, гляди, Семен, как бы вовсе очей-то не лишиться!
— Сберегу! Сберегу очи-то! — закивал корчмарь. — Вот те крест!
— Чего пришел? — Аверьян настороженно прислушался. — Один ли?
— Один… С кем ходить-то? Дело у меня до тебя, тиун. Надобно тебе в Чердынь поспешить.
— То не твоего разума дело! — оборвал его Аверьян.
— Ну как знаешь, тиун. Ежели не дорожишь службою своею…
— Чего-чего? Ну, сказывай толково, к чему ведешь?
Туманин поведал о Никитовой задумке. Аверьян слушал молча, не перебивал.
— Вот и сказываю, в Чердынь те поспешить бы, — заключил корчмарь.
— Поспешу, — согласился тиун.
Семен надел шапку, направился к порогу.
— Погоди-ка, — остановил хозяин. — Так ты ничего не видал?
— Об чем ты, тиун? Не видал и не ведаю, чего не видал. Ей-богу!
— Ну ступай. Молчать станешь — я тебя пожалую.
Корчмарь выскочил во двор, поправил шапку и, хитро оглядевшись, мысленно потер руки.
— Эх-хе-хе, тиун, да ты дважды мой должник. И ежели службою не дорожишь, то от Ульяны-то не откажешься! Вот ты где у меня теперича!.. Чего захочу, то и станется. Ну, Семен, ныне ты Господь Бог на Усолье!
На рассвете Аверьян отправился к наместнику. В Чердыни он узнал страшные вести. Лютовали княжьи слуги: грабили жителей, животину со двора уводили, девок крали, не брезговали смертоубийством. Пустые прежде темницы заполнились людьми, за малейшие провинности, за косой взгляд да неласковое слово чужаки грозили пыткою. Страх поселился в Чердыни.
Анна, завидев мужа, кинулась ему на шею, заголосила:
— Увези меня в Усолье! Христом Богом прошу, увези! Боюсь… Ночи не сплю… Батюшку с матушкою да сестриц отселя тоже забрать надобно…
Аверьян кое-как, с помощью отца Гавриила, успокоил ее, пообещав:
