Обычно вахтенный офицер управлял судном из «вороньего гнезда». Свои приказания рулевому он выкрикивал сам, а в машинное отделение передавал через вахтенного мидшипмена{54}, стоящего на мостике. Офицеру приходилось не только решать — и быстро, — какие льдины можно, а какие нельзя атаковать, но и выбирать наилучший курс следования на ближайшее время; работа, конечно, увлекательная, но, мне кажется, она быстро надоедает.
Примерно в это время Боуэрс сделал гротескный рисунок «Терра-Новы», таранящей гигантскую льдину. Мачты все выгнулись вперёд, а из «вороньего гнезда» вылетает сначала вахтенный офицер, за ним следом — окурки сигарет, пустые кружки из-под какао и, наконец, сено, которым выстлано дно «гнезда». На полубаке стоит Фермер (Отс), невозмутимо жующий соломинку в ожидании того, чтобы сено упало к его ногам и он скормил его лошадям. «Воронье гнездо» представляло собой бочку, привязанную к грот-мачте, забирались в него по подвесному трапу. Она, конечно, как-то защищала от ветра, но тем не менее находившемуся в ней никто на судне не завидовал.
Несмотря на то, что горячего какао, этого весьма приятного напитка, он получал вдоволь.
Ренник мерил глубину. Она колебалась между 1804 и 3890 саженями, а то и больше, и обычно на дне выявлялись вулканические отложения. Маршрутный промер засвидетельствовал переход от океанских глубин к континентальному шельфу.
Нельсон с помощью опрокидывающихся термометров получил ряды температурных измерений до глубины 3891 метр.
В этом рейсе лебёдка для линя приводилась в движение вручную. В последующих плаваниях уже применяли механический способ, к нему по возможности всегда следует стремиться. Но пока что это было утомительной работой, особенно мы были раздражены в тот день, когда опустили батометр для забора проб воды на 1800 метров, потом несколько часов крутили рукоятку лебёдки, а батометр всплыл на поверхность воды открытым!
Пробы воды также брали с различной глубины. Лилли и Нельсон на ходу корабля вели лов планктона сетями Эпштейна и Нансена на 24 и 180 ячеек.
Даже у себя дома вряд ли многие отпраздновали Рождество так же весело, как мы. Погода стояла удивительно тихая, со всех сторон нас окружал пак. В десять началось богослужение, спели много псалмов, затем украсили кают-компанию походными вымпелами — все офицеры берут с собой такие в полярные экспедиции. Эти вымпелы представляют собой крест Св. Георгия с раздвоенными окончаниями, окрашенными в геральдические цвета каждого обладателя вымпела, и с его личным гербом или геральдическим знаком, вышитым наверху. Рождественский обед команды, поданный в полдень, состоял из свежей баранины; пингвинятина имелась в избытке, но, как ни странно, её сочли недостойной праздничной трапезы. В кают-компании пингвинятину подавали к ужину. После тоста «За тех, кого нет с нами!» мы стали петь, и каждый из сидящих за столом должен был по кругу дважды что-нибудь исполнить. Большой успех имели Понтинг, аккомпанировавший себе на банджо, и Отс, спевший «Любовь, как роза, роза красная, цветёт в моём саду».
Мирз выступил с маленькой песенкой собственного сочинения «
Крольчиха Крина родила семнадцать крольчат, тогда как, по слухам, он наперёд обещал раздарить двадцать два.
Вечером в сочельник мы встали у огромной льдины, состоявшей из нескольких глыб, и пригасили огни. С каким вниманием мы следили за мельчайшими изменениями льда и ветра, как упорно вглядывались в горизонт, надеясь увидеть на нём чёрные пятна, означающие, что впереди открытая вода! Увы, к югу от нас простиралось всё то же светлое небо. Однажды по морю проскользнула тень какого-то движения, раздался тонкий звон ломающегося льда, послышался шорох больших перемещений льда вдали. И снова всё стихло — наши надежды не сбылись. Затем поднялся ветер. Из-за плохой видимости дали были закрыты, но и в нашем ограниченном поле зрения происходили изменения.
