Секретарша выскочила из кабинета, мигом к телефону - передавать приказ и на радио, и на телеграф о предновогоднем всечертовском сборище.
Беспокойство в аду началось после того, как начали туда прибывать с виселиц чемпионы Освенцима, Дахау, Бельзена2, Майданека и так далее.
Когда они появились в цехах старого-престарого пекла, они прогуливались между котлами, сковородками, адскими печами и кострами, иронически улыбались:
- Вот это ад? Ха-ха! Вот это - пытка? Хо-хо! Вот это адские муки?! Хе-хе!
Хохотали они страшно! Даже за животы брались и хохотали:
- Эх вы! Черти называетесь?! Сатанисты вы наивные! Дьяволятки вы! Вот это у вас называется печи?! Вот это у вас называется огонь?! Дети - вы дети! Не видели вы освенцимской печечки!!! Не видели вы майданековской установочки?! Подождите, вот после нюрнбергского процесса идеологи наши прибудут, - мы вам тогда покажем, каким должен быть ад!
- Так вы же сами будете мучиться в том аду?!
- Ха-ха! - захохотала медхен Ирма.
- Как это так «ха-ха»?! - вскипел начальник над всеми адскими сковородками, старый, опытный сатана, за свою жизнь зажаривший миллиардов с десяток грешников, - как посажу на сковородку, тогда захохочешь!
- Посмотрим, кто кого посадит? - многозначительно прищурила глаза медхен Ирма.
Все сразу поняли, что что-то затевается этакое. Немедленно же сообщили о таких разговорах самому Вельзевулу.
И вот с того времени Вельзевул задумался, заперся в кабинете и всё думал.
Вельзевул - не дурак.
Он прекрасно понимал, что его ад, его адские муки и пытки против фашистских мук на земле ничто, и что все грешники будут смеяться теперь и над ним, и над его комбинатом, и что с приездом в ад фашистов стыд и глумление падут на его старую дьявольскую голову...
Вот он и думал, как бы предотвратить эту катастрофу...
Много было планов в его седой чертовской голове, но старый дьявол знал, с кем он имеет дело...
Знал он дела и Геринга, и Риббентропа и фон Паппена3, и всех других распроканалий, и в глубине души своей сам над собой насмехался:
- Ну, куда мне?! Разве я смогу?!
Смотрел на себя в зеркало и грустно качал головой:
- Пора, дедушка, на покой! А, успокоившись, подумал:
«Разве может дать по пятаку Скоропадскому, Коновальцу, Бандере и другим гестаповским предателям из украинцев, - может они сподобятся?! Попробую! За деньги они всё сделают...»
Это, собственно, и было основным вопросом повестки дня предновогоднего всечертовского сборища!
Успокоился немного Вельзевул и повеселел:
- Может, - мол, - ещё поживу!
Но в это время вбежала в кабинет секретарша:
- Несчастье, ваша дьявольская экселенция!
- Что такое?!
- Харон утонул! Привязал к шее камень и шмякнулся в Стикс! Оставил записку: «Прощайте! Не хочу я фашистскую и украинско-немецкую дрянь в ад перевозить! Пропал ад! Харон.»
- Честный был старик! Ад ему подземный! Наш ад, не фашистский!
Сильно очень поразило это событие Вельзевула. Харон не выдержал! Тысячелетиями перевозил людей в ад, а вот не выдержал!
- Плохое дело! Дурной знак! - вздохнул Вельзевул.
И приказал секретарше:
- Устроить паром, пусть сами переезжают! Потому что если Харон не выдержал, то кто же выдержит?!
Всечертовское сборище как раз сейчас происходит. О его последствиях сообщим в 12 часов ночи 31 декабря 1946 года.
Побывав во Львове, я узнал, что украинско-немецкие националистические газеты подняли было шум, будто меня, Остапа Вишню, замучили большевики. Так вот слушайте, как это на самом деле было.
Сильно очень они его мучили. И особенно один: сам чёрный, глаза у него белые и в руках у него кинжал, из чистейшего закалённого национального вопроса выкованный. Острый-преострый кинжал.
«Ну, - думает Остап, - пропал!»
Посмотрел тот чёрный на него и спрашивает:
- Как тебя зовут?
- Остап, - говорит.
- Украинец?
- Украинец, - говорит.
Как ударит он его колодочкой в самый святой уголок национального «я». Остап только «ве!» и душа его - цвинь-цвиринь - и хотела вылететь, а тот, чёрный, его придушил за душу, придавил и давай допрашивать:
- Признавайся, - говорит, - что хотел на всю Великороссию синие штаны надеть.
- Признаюсь, - говорит Остап.
- Признавайся, - говорит, - что всем говорил, что Пушкин - не Пушкин, а Тарас Шевченко.
- Говорил, - говорит.
- Кто написал «Я помню чудное мгновение»?
- Шевченко, - говорит Остап.
- А «Садок вишнёвый коло хаты»?
- Шевченко, - говорит.
- А «Евгений Онегин»?
- Шевченко, - говорит.
- А-а-а-а-а! А что Пушкин написал? Говори!
- Не было, - говорит, - никакого Пушкина. И не будет. Однажды, - говорит, - что-то такое будто появилось, так потом разглядели, а оно - женщина. «Капитанская дочка» называется.
- А Лев Толстой? А Достоевский?
- Что ж, - говорит Остап, - Лев Толстой. Списал «Войну и мир» у нашего Руданского. А Достоевский, - подумаешь, - писатель! Сделал «Преступление», а «Наказание» сам суд придумал.
- А вообще, - спрашивает, - Россию признаёшь?
- В этнографических, - говорит, - пределах.
- В каких?
- От улицы Горького до Покровки. А Маросейка - это уже Украина.
- И историю не признаешь?