- Какая же, - говорит, - история, когда Екатерина Великая - это же переодетый кошевой войска Запорожского низового Иван Бровко.
- А кого же ты, - кричит, - признаёшь?
- Признаю, - говорит, - «самостоятельную» Украину. Чтобы гетман, - говорит, - был в широких штанах и в полуботковской4 рубашке. И чтобы все министры были только на «ра»: Петлюра, Бандера, Немчура. Двоих только министров, - говорит, - могу допустить, чтобы на «ик»: Мельник и Индик.
- Расстреляют! - кричит - Расстреляют, как такого уж националиста, что и Петлюру перепетлюрил и Бандеру перебандерил.
Ну, и расстреляли.
Такого писателя замучили! Как он писал! Боже мой, как он писал! Разве он, думаете, так писал, как другие пишут? Вы думаете, что он писал обычным пером и чернилами и на обычной бумаге? Да где вы видели?! Он берёт, бывало, шпильку для галушек, в чёрную сметану воткнёт и на тонюсеньких-тонюсеньких пшеничных лепёшках и пишет. Пишет, варенницей промокает и всё время припевает: «Дам лиха закаблукам, закаблукам лиха дам». А как не очень смешно уже получается, тогда как крикнет на жену: «Жена! Щекочи меня, чтобы чуднее получалось».
И такого писателя расстреляли.
Поначалу очень ему было скучно.
Пока жив был, забежит бывало или к Рыльскому, или к Сосюре, - опустошат одну-другую поэму, ассонансом5 закусывая. Или они к нему заскочат, - жена, глянь, какую-нибудь юмореску на сале или на масле поджарит, - жизнь шла.
А расстрелянный - куда пойдёшь?
Одна дорога - на небо.
А там уже куда определят: в рай или в ад.
Первых сорок дней и душа поблизости моталась. А как уже она собралась в «вышину горную», - уцепился и он за ней.
В небесном отделе кадров заполнил анкету.
Заведующий посмотрел:
- Великомученик?
- Очень, - говорит, - великомученик.
- За Украину?
- За неё, - говорит, - за матушку.
- В рай!
Перед раем, как водится, санитарная обработка. Ну, постригли, побрили.
- Не брейте, - просит Остап, - усы запорожские, а то потом, - говорит, - тяжело будет национальность определить, поскольку... (вспомнил-таки, слава богу!), поскольку, - говорит, - селёдка сама вылезла...
- Так в какой вас, - спрашивает его заведующий распределением, - рай? В общий? Или, может, хотите в отдельный?
- А разве у вас, - спрашивает, - теперь не один рай?
- Нет. Раньше был один, общий для всех, а теперь разные раи пошли.
- Слава тебе, господи! - говорит Остап, - Наконец-то! А я, - говорит, - боялся, что придётся в одном раю с русскими быть. Меня, - говорит, - в наш рай. Самостоятельный. Автокефальный.
- Прошу! - говорит заведующий распределением.
Заводит Остапа в самостоятельный рай. Глянул - сердце заколотилось-переколотилось. Самый вишенник и весь в цвету. Любисток. Рута-мята. Крещатый барвинок. Васильки. Тимьян. Евшан-зелень. Течёт речка небольшая. Стоит явор над водой. Над оврагом дуб склонился. По ту сторону гора, по эту сторону вторая. Камыш. Осока.
И в том раю на вишенке соловей щебечет.
- Курский? - спрашивает Остап.
- Кто курский?
- Соловейко, - спрашивает, - курский?
Райская гурия, в кубовой юбке, - сразу руки в стороны:
- Что вы, пан, чтоб вашу мать трясло, с ума сошли, что ли? Какой Курский? Чтобы в украинском раю да курский соловей... Да стонадцать чертей тому в душу, кто так даже подумать может!.. Да повылазили бы ему глаза, кто это увидеть может. Да триста ему на пуп болячек-пампушек! Да...
Подбегает вторая, в запаске, красной кромкой подпоясанная:
- Ой, горе мне, что не умею так ругаться, как моя кумушка...
- Наш рай, - сразу же убедился Остап.
- Да ты знаешь, колики тебе в живот, что мы, как только отавтокефалились, всех курских соловьёв передавили. Да ты знаешь, что в нашем раю имеет право петь только тот соловей, который выплодился не дальше, как за 5 вёрст от Белгорода. А ты - курский! Да стонадцать!..
- Да это я, - Остап говорит, - не с национальной, а с орнитологической стороны.
- Так и есть!
Ходит Остап по раю, разглядывает.
- Ну и рай. Ну, просто тебе рай и цвет.
Все в украинских костюмах, играют на бандурах, на лирах, на свирелях, на бубнах.
Танцуют гопак и метелицу.
Гурии живут по кладовым: как только какую полюбил, так и в кладовку.
Едят галушки, вареники, сало, колбасы, капусту, лапшу и путрю.6
Пьют оковытую, варенуху и мёд.
Ездят только на волах. На лошадях только всадники-казаки.
Господ простой люд в ручку целует. Господа простой люд нагайками лупят.
Национальность - только украинцы и украинизированные немцы.
- И как же вы так, - спрашивает Вишня, - устроились? Кто вам помог?
- А это друзья, - говорят, - наши, гестаповцы. Потому что это наш рай, самостоятельный и ни от кого не зависящий...
- А кто же у вас директор?
- Вакансия. Ждём нашего дорогого потомка старинного казацкого рода Гитлеренко.
- А-а! Ну, тогда и я здесь останусь, - говорит Остап. - Всю жизнь мечтал господ в руку целовать. На земле не довелось, хоть в раю порадуюсь.
И живёт теперь Остап Вишня в раю, в карты играет да свербигуз7 ест.
Вот самая правдивая правда о настоящем Остапе Вишне.
А что же это за Остап Вишня, что и теперь всякое по большевистским газетам пишет?
Ну, ясно ведь, что это большевистская фальшивка.