И тут снова началась бомбёжка. Бомбили особыми бомбами, с сиреной. Я закрыл глаза и натянул на голову одеяло, чтобы не поранили оконные стёкла автобуса, которые от взрывов разлетались вдребезги. В конце концов взрывной волной автобус опрокинуло набок и меня чем-то тяжёлым ударило по плечу. В ту же секунду вой падающих бомб и разрывы прекратились.
«Вам очень больно?» – услыхал я и открыл глаза.
Передо мной на корточках сидела девушка.
«Нашего шофёра убили, – сказала она. – Надо нам выбираться. Говорят, фашисты прорвали фронт. Все уже ушли пешком. Только мы остались».
Она вытащила меня из машины и положила на траву. Встала и посмотрела вокруг.
«Никого?» – спросил я.
«Никого, – ответила она. Затем легла рядом, лицом вниз. – Теперь попробуйте повернуться на бок».
Я повернулся, и меня сильно затошнило от боли в животе.
«Ложитесь снова на спину», – сказала девушка.
Я повернулся, и моя спина плотно легла на её спину. Мне казалось, что она не сможет даже тронуться с места, но она медленно поползла вперёд, неся на себе меня.
«Устала, – сказала она. Девушка встала и снова оглянулась. – Никого, как в пустыне».
В это время из-за леса вынырнул самолёт, пролетел бреющим над нами и дал очередь. Я увидел серую струйку пыли от пуль ещё метров за десять от нас. Она прошла выше моей головы.
«Бегите! – крикнул я. – Он сейчас развернётся».
Самолёт снова шёл на нас. Девушка упала. Фьють, фьють, фьють просвистело снова рядом с нами. Девушка приподняла голову, но я сказал:
«Не шевелитесь! Пусть думает, что он нас убил».
Фашист летел прямо надо мной. Я закрыл глаза. Боялся, что он увидит, что у меня открыты глаза. Только оставил маленькую щёлочку в одном глазу.
Фашист развернулся на одно крыло. Дал ещё одну очередь, снова промазал и улетел.
«Улетел, – сказал я. – Мазила».
Потом девушка потащила меня дальше. Когда она меня дотащила до железнодорожной станции, было уже темно. Мы ползли десять часов.
– Вот, брат, какие бывают девушки, – сказал Сухов. – Один раненый сфотографировал её для меня на память. И мы разъехались. Я – в тыл, она обратно на фронт.
Я взял фотографию и стал смотреть. И вдруг узнал в этой девушке в военном костюме мою маму: мамины глаза, мамин нос. Только мама была не такой, как сейчас, а совсем девчонкой.
– Это мама? – спросил я. – Это моя мама спасла вас?
– Вот именно, – ответил Сухов. – Твоя мама.
Тут вернулся папа и перебил наш разговор.
– Нина! Нина! – закричал папа из прихожей. Он любил, когда мама его встречала.
– Мамы нет дома, – сказал я.
– А где же она?
– Не знаю, ушла куда-то.
– Странно, – сказал папа. – Выходит, я зря торопился.
– А маму ждёт фронтовой товарищ, – сказал я.
Папа прошёл в комнату. Сухов тяжело поднялся ему навстречу. Они внимательно посмотрели друг на друга и пожали руки. Сели, помолчали.
– А товарищ Сухов рассказывал мне, как они с мамой были на фронте.
– Да? – Папа посмотрел на Сухова. – Жалко, Нины нет. Сейчас бы обедом накормила.
– Обед ерунда, – ответил Сухов. – А что Нины нет, жалко.
Разговор у папы с Суховым почему-то не получался. Сухов скоро поднялся и ушёл, пообещав зайти в другой раз.
– Ты будешь обедать? – спросил я папу. – Мама велела обедать, она придёт не скоро.
– Не буду я обедать без мамы, – рассердился папа. – Могла бы в воскресенье посидеть дома!
Я повернулся и ушёл в другую комнату. Минут через десять папа пришёл ко мне.
– Юрка, – голос у папы был виноватый, – как ты думаешь, куда пошла мама?
– Не знаю. Оделась по-праздничному и ушла. Может быть, в театр, сказал я, – или устраиваться на работу. Она давно говорила, что ей надоело сидеть дома и ухаживать за нами. Всё равно мы этого не ценим.
– Чепуха, – сказал папа. – Во-первых, в театре в это время спектаклей нет. А во-вторых, в воскресенье не устраиваются на работу. И потом, она бы меня предупредила.
– А вот и не предупредила, – ответил я.
После этого я взял со стола мамину фотографию, которую оставил Сухов, и стал на неё смотреть.
– Так-так, по-праздничному, – грустно повторил папа. – Что у тебя за фотография? – спросил он. – Да ведь это мама!
– Вот именно, мама. Это товарищ Сухов оставил. Мама его из-под бомбёжки вытащила.
– Сухова? Наша мама? – Папа пожал плечами. – Но ведь он в два раза выше мамы и в три раза тяжелее.
– Мне сам Сухов сказал. – И я повторил папе историю этой маминой фотографии.
– Да, Юрка, замечательная у нас мама. А мы с тобой этого не ценим.
– Я ценю, – сказал я. – Только иногда у меня так бывает…
– Выходит, я не ценю? – спросил папа.
– Нет, ты тоже ценишь, – сказал я. – Только у тебя тоже иногда бывает…
Папа походил по комнатам, несколько раз открывал входную дверь и прислушивался, не возвращается ли мама. Потом он снова взял фотографию, перевернул и прочёл вслух:
– «Дорогому сержанту медицинской службы в день её рождения. От однополчанина Андрея Сухова». Постой-постой, – сказал папа. – Какое сегодня число?
– Двадцать первое!
– Двадцать первое! День маминого рождения. Этого ещё не хватало! Папа схватился за голову. – Как же я забыл? А она, конечно, обиделась и ушла. И ты хорош – тоже забыл!
