Больше я ничего пока вспомнить не могу. Очнулся в палате. Белые стены, белые лица у больных, белые халаты на врачах и сестрах. За окном белый снег. И лежать как-то неудобно. Только на спине. День, два, три. И, говорят, еще неизвестно, сколько времени. Посмотрел на ноги – одна, вижу, висит. Пошевелил другой – вроде не шевелится.
– Что у меня с ногой?
– Сильно обморожена, – ответила Ефимовна.
Закрыл глаза… Вижу Белого Лося, прямо на меня идет. Открыл – доктор. Обмороженную ногу смотрит и качает головой. Ушла.
Стал я припоминать. Помню поляну, Белого Лося. А дальше, что было дальше? А тут еще нога «висячая» болит. В горле пересохло. Протянул руку к лицу – зарос, борода колючая. «Эх, – думаю, – давно лежу, если успел так обрасти. Как бы там без меня не начали поселок строить на старом месте».
Задремал. Вдруг слышу голос: «Дяденька, что с вами случилось? И валенок один потеряли. Вы же замерзнете».
Открыл глаза – снова никого. Ефимовна около сидит и так жалобно смотрит. И даже это мне вспоминать мешает.
Пришла медицинская сестра. Будет делать мне укол. Витамин с новокаином. А потом глюкозу. Это все для восстановления моего здоровья. А потом – пенициллин, чтобы поправлялась обмороженная нога.
Смотрю на сестру. Она берет ампулы с лекарством и стукает их об руку – проверяет, нет ли трещины. Если в стекле трещина, значит, лекарство испортилось. Потом она надпиливает ампулы и ловко обламывает. Набирает лекарство в шприц, выпускает из шприца воздух. Воздух опасен для жизни человека.
Бросаю писать, буду колоться. Целую тебя и маму.
Меня перевели в отдельную палату. Лежу, как сыч, один. Сегодня попросил, чтобы побрили.
Лежал, лежал и вдруг, представь себе, все вспомнил…
Вспомнил, как упал со всего ходу в снежную яму и острую боль в ноге. Очнулся, посмотрел: одна лыжа переломилась, другая целая. Попробовал встать, но тут же упал от боли. В глазах потемнело: снег стал темным, деревья черными. Тогда, чтобы не потерять сознания, я закричал. На мой крик никто не ответил. Думаю: если не вылезу из ямы, то замерзну. Снял уцелевшую лыжу с ноги, повернулся на живот и пополз. Трудно было ползти. Снег набивался в рукава куртки и холодил лицо. А потом появился мальчик. У него были узкие глаза и крепко сжатые губы. Рядом с ним стоял лось. Он склонил ко мне морду, шлепал большими толстыми губами, и струйки пара из его ноздрей грели мне лицо.
– Вам нельзя спать, – сказал мальчик. – А я сейчас.
Мальчик скоро вернулся, в руках у него был валенок.
– Это ваш. Я вам его надену, а то померзнете. Я знаю вас, вы со стройки.
Он снял свои лыжи, связал с моей и осторожно перевернул меня на них. Пробирались мы медленно.
Мальчик все время проваливался глубоко и снег. Он был весь белый от снега: от ног до шапки. Снег примерз к нему. На воротнике от дыхания у него выросли сосульки, и, когда он делал резкое движение, сосульки отрывались и неслышно падали.
– Ты иди, – сказал я ему, – а я подожду.
Мальчик ничего не ответил, или я просто не слышал, что он ответил…
Я спросил у Ефимовны, кто меня привез в больницу. Она ответила – рабочий на санях. И стал я подумывать, что про мальчика мне приснилось. Ну как мог, на самом деле, мальчик протащить дядю в восемьдесят килограммов столько километров!
– Чего ты там строчишь? – перебила меня Ефимовна. – Ты лучше о себе подумай. Одна нога переломана, другая обморожена. Докторша из-за тебя совсем извелась, она ведь неопытная.
В крепкую переделку я попал, как видно, и скоро мне не подняться. Болеть плохо и всегда не вовремя.
Не писал четыре дня. Но сегодня у меня радость, и я после этого на свои несчастные ноги не обращаю внимания.
Пришла Ефимовна и сказала:
– Гость к вам. Разрешили на десять минут.
«Ну, – думаю, – кто-нибудь со строительства приехал». Обрадовался.
Дверь тихонько открылась, и в дверной щели появилась мальчишеская голова, коротко остриженная, с узким разрезом глаз.
Мальчик остановился и не знает, что делать. Я ему руку протянул и крепко сжал. Ладошка у него маленькая, но крепкая и мозолистая.
– Спасибо, что выручил из беды.
Он ничего не ответил, покраснел и подал мне письма, мамины и твои. Мне даже жарко стало, так я обрадовался, когда увидел ваши письма. Но все же отложил их.
– Прости, – сказал я. – Как тебя зовут?
– Петя.
– А меня Алексеем Павловичем. – Я ему это говорю, а он встал – и к дверям. – Ты куда?
– Сейчас, – ответил Петя.
Высунулся за дверь и вернулся с небольшим ведерком:
– Это вам от нашего отряда, – и поднял бумагу, которой было прикрыто ведерко.
В ведерке лежала брусника. Свежая. Крепкая. Похожая на сорочий глаз. На меня лесом пахнуло.
– Под снегом собирали, – сказал Петя. – Врач велел, она для больных полезна.
– А как же вы ее нашли?
– Силач помог. Лось. Он чует, где она. Разгребет снег копытом, поест немного и уходит дальше. А мы остатки собираем.
– Лось?
– Да. Мы его Силачом зовем. Вы разве не помните? Когда я вас тащил, он рядом шел. Он ручной, я его подкармливаю. Людей совсем не боится. И умный-умный. Все понимает. Он меня провожал до больницы. Сахар любит, сладкоежка.
