Когда он прочел первые строчки письма, я ударил его. Удар был слабый, но от неожиданности он упал. Он тут же вскочил и сказал:
– Ах, вот даже как? Ну, начнем светопреставление, больше я терпеть не намерен! Граждане, прошу занять места.
Я сделал ложный выпад правой, а левой ударил в челюсть. Циркач отлетел в угол комнаты, постоял, сунул мое письмо в карман и пошел ко мне навстречу. Он замахнулся, но я ответил аперкотом в сонную артерию. Это был классический удар, сделанный по всем правилам бокса. Циркач даже не охнул, Я вытащил у Циркача из кармана письмо. Оно было скомкано и разорвано. Сел, чтобы переписать его, но руки меня не слушались, дрожали от напряжения после драки. Так я тебе и не отправил это письмо.
Прошло несколько дней. И вдруг меня вызвали в комендатуру, в комнату свиданий. Прихожу, вижу – сидит Лена.
– Почему вы больше не пишете? – спросила она.
– Я теперь буду отсюда писать.
– Вы ей все рассказали?
– Нет, но расскажу.
Лена сидела нахохлившись. Маленькая какая-то. Шапку сняла, у нее две тоненькие косички. Из-под шарфика торчал красный галстук.
– Принесла вам вазелин. – Она протянула трубочку вазелина. – Вы руки смазывайте и губы. От мороза помогает. Ну, я пошла. До свидания, товарищ Корсаков!
– До свидания. Зови меня просто Виктор. Какой я товарищ? Мне еще далеко до товарища.
– Можно, я буду к вам приходить? Я в классе всем про вас рассказала. Меня даже на сборе хотели обсуждать за то, что я дружу с вором. А вожатая сказала: «Кежун ведь не собирается сама стать воровкой. Она хочет перевоспитать Корсакова». Вы не сердитесь, я совсем не поэтому хожу к вам, чтобы перевоспитывать. Я знаю, вы уже сами перевоспитались. Я просто так хожу, не знаю почему. Я пошла.
«Я потерянный или уже просто человек? Нет, я уже не потерянный», – подумал я и вспомнил слова Лены: «вы уже сами перевоспитались».
Я шел к бараку и мне навстречу попадались заключенные. «Все потерянные. Откуда они? И какая сила заставляет их идти этим путем? Раньше я никогда не думал о коммунизме. Учил в институте про коммунизм, сдавал экзамены, а никогда не задумывался. А теперь подумал: придет коммунизм и во всем мире не останется ни одного потерянного человека. Ни одного! Люди даже забудут, что такое воровство. Они даже никогда не поймут, как это можно было не работать, а жить воровством».
Сейчас, когда ты читаешь это письмо, может быть, я иду с работы. Я иду молча. Многие разговаривают, а я молчу. Работаю я, как зверь, чтобы приблизить тот день, тот час, когда я снова увижу тебя, когда проснусь, и в окнах моей комнаты будет не проволока и не железная решетка, а простые стекла. Простые стекла, которые могут разбиться. А с улицы будет доноситься смех. Я так давно не слышал шума улиц, и смеха тоже давно не слышал.
Я дождусь того дня, когда скажу: товарищ, как пройти на Арбат? Товарищ, который сейчас час? Спасибо, товарищ.
Я так давно не говорил этого слова».
Он уже собрался уезжать из этого города, сделал свои дела и собрался уезжать, но по дороге к вокзалу вдруг натолкнулся на маленькую площадь.
Посередине площади стоял старый танк. Он подошёл к танку, потрогал вмятины от вражеских снарядов – видно, это был боевой танк и ему поэтому не хотелось сразу от него уходить. Поставил чемоданчик около гусеницы, влез на танк, попробовал люк башни, открывается ли. Люк легко открылся.
Тогда он залез внутрь и сел на сиденье водителя. Это было узенькое, тесное место, он еле туда пролез без привычки и даже, когда лез, расцарапал руку.
Он нажал педаль газа, потрогал рукоятки рычагов, посмотрел в смотровую щель и увидел узенькую полоску улицы.
Он впервые в жизни сидел в танке, и это всё для него было так непривычно, что он даже не слышал, как кто-то подошёл к танку, влез на него и склонился над башней. И тогда он поднял голову, потому что тот, наверху, загородил ему свет.
Это был мальчишка. Его волосы на свету казались почти синими. Они целую минуту смотрели молча друг на друга. Для мальчишки встреча была неожиданной: думал застать здесь кого-нибудь из своих товарищей, с которыми можно было бы поиграть, а тут на тебе, взрослый чужой мужчина.
Мальчишка уже хотел ему сказать что-нибудь резкое, что, мол, нечего забираться в чужой танк, но потом увидел глаза этого мужчины и увидел, что у него пальцы чуть-чуть дрожали, когда он подносил сигарету к губам, и промолчал.
Но молчать без конца ведь нельзя, и мальчишка спросил:
– Вы чего здесь?
– Ничего, – ответил он. – Решил посидеть. А что – нельзя?
– Можно, – сказал мальчик. – Только этот танк наш.
– Чей – ваш? – спросил он.
– Ребят нашего двора, – сказал мальчишка.
Они снова помолчали.
– Вы ещё долго будете здесь сидеть? – спросил мальчишка.
– Скоро уйду. – Он посмотрел на часы. – Через час уезжаю из вашего города.
– Смотрите-ка, дождь пошёл, – сказал мальчишка.
– Ну, давай заползай сюда и закрывай люк. Дождь переждём, и я уйду.
Хорошо, что пошёл дождь, а то пришлось бы уйти. А он ещё не мог уйти, что-то его держало в этом танке.
