И я написал тебе первое письмо о том, как я живу и работаю на комсомольской стройке. Я писал и смотрел на чистый белый снег, и на ряды колючей проволоки, которые отделяли меня от всего того, о чем я писал тебе.
Она пришла на другой день.
– Ну, где ваше письмо?
– Вот. На конверте напиши свой обратный адрес. Ладно?
– Я прочитаю и подумаю.
– Как тебя зовут?
– Кежун Лена. Я пошла.
Она бегала на лыжах без палок. Наклонялась немного вперед и размахивала руками.
Работа у нас была тяжелая. Холодно. Деревья, когда мы их пилили, звенели от мороза. Я старался не обращать внимания на мороз, слушал звон деревьев и подпевал этому звону. Но к концу работы я уже не мог петь, у меня пересыхало в горле, лопались от холода губы, не гнулись пальцы.
Дней через десять снова пришла Лена.
– Больше писать не будете? – спросила она.
Я вытащил три письма.
– Вот. Отправь по одному.
– Ответного письма еще не было. Я уже на почту ходила, нет. – Она посмотрела на мои ноги. – Это вы правильно поступили, что купили валенки.
– Деньги получил. Возьми рубль на марки для моих писем.
– Нет, – сказала она. – Я не возьму.
– Ну, купишь конфет, подружек угостишь. Возьми.
– Я ведь не за деньги. Мне вашу маму жалко.
В тот день у меня случилась неприятность. В нашем бараке жил парень но прозвищу Циркач. Это был вор, он уже третий раз попадал в заключение. Когда мы пришли с работы, Циркач подозвал меня и стал щупать валенки.
– Теплые? – спросил он.
– Теплые, – ответил я.
– Дай-ка примерить.
Я снял один валенок. Он примерил и попросил второй. Потом он походил в моих валенках и сказал:
– Ну, вот что. На время у тебя их конфискую. Пока сам не куплю.
– Брось шутить, – сказал я. – Я работал, а ты здесь сидел и притворялся больным. Снимай.
– Мальчики, вы слышите этот голос? – спросил он у своих дружков. – Он хочет, чтобы я отдал ему эти теплые валенки. У меня ревматизм, а ты молодой.
Я схватился за валенок и хотел стащить у него с ноги, но Циркач ударил меня ногой прямо в лицо.
– Иди ты… – сказал Циркач. – Иди ты от меня. Привязался!
Я посмотрел Циркачу в лицо, в его бесцветные, чуть косоватые глаза и не увидал в них ни стыда, ни жалости. Наглые глаза, как у Мазина. И вдруг я понял, что боюсь его. «Мазина боялся, Циркача боюсь, – подумал я. – Только бы никто об этом не догадался».
Всю ночь я не спал и придумывал месть для Циркача. А утром намотал на ногу бумагу и одел свои старые ботинки. Нос у меня распух, под глазами синяки. В этот день я плохо работал и впервые не выполнил дневной нормы.
Когда мы возвращались в колонию на обед, я увидел Лену, бежавшую нам наперерез. Она вытащила из кармана конверт и показала мне.
– Часовой, – попросил я. – Это письмо от матери. Разреши взять.
– Нельзя, – ответил часовой. – Только через комендатуру, в установленном порядке.
Лена шла рядом с нами и ничего не говорила. В руке она держала твое письмо, я даже различал твои почерк на конверте. Мне нужно было только протянуть руку…
– Часовой, будь человеком! Ведь от матери письмо.
– Я-то человек. А вот ты кто? Проходи, девочка.
«Он человек, – подумал я. – А кто я? И я тоже человек. Я тоже человек, только потерянный».
После обеда меня вызвали к начальнику лагеря.
– Садитесь, Корсаков.
Я сел.
– Как вас разрисовали. Трудно? Мне здесь тоже трудно. Каждый день смотрю на плохое, на молодых ребят, которые вдруг стали ворами. Они бы могли учиться, работать, читать, гулять, плавать по морям, а они стали ворами. Приятнее было бы мне работать среди честных людей.
Я промолчал.
– Вот письмо.
– Спасибо, гражданин начальник, – сказал я. – Разрешите идти?
– Идите. Но девочку больше не впутывайте в это дело.
– У меня нет другого выхода, гражданин начальник. Если мать узнает обо мне, она умрет с горя. Из заключения я выйду, а если мать умрет, как тогда?
Я посмотрел ему в глаза. Они были у него серые и грустные.
– Ладно, Корсаков. Письма приноси мне, а я буду передавать их Лене Кежун.
А вечером Циркач сам отдал мне валенки.
– Возьми. – Он бросил валенки. – Носи и вспоминай меня.
Но с этого дня Циркач приставал ко мне каждый день. То он, когда я умывался утром, уронил мой зубной порошок. То насыпал мне в суп столько соли, что его нельзя было есть.
Однажды, когда я писал тебе очередное письмо, он выхватил его и стал зубоскалить.
– Братики-уголовнички, сейчас с этой эстрады я прочитаю вам художественное послание дорогого сыночка к любимой мамочке!
– Отдай! – сказал я,
– Ха-ха-ха! – ответил Циркач. – Это я могу сказать: отдай. А ты ша, мальчик. Побегай по белому свету с мое, тогда и говори: отдай. А теперь твои старшие друзья по заключению хотят повеселиться.
– Отдай, Циркач, я тебя прошу. Ну, хочешь я подарю тебе валенки?
– Валенки? Нет, не подходит. В это дело почему-то вмешался гражданин начальник. Он здесь главный. А я уважаю главных. Ты не знаешь, почему в это дело вмешался начальник? А? Так я тебе отвечу: ты пожаловался ему. Ай-ай, нехорошо жаловаться на своих. Мы ведь вместе исправляемся. И у нас встречаются трудности на этом пути. А ты жаловаться…
– Я не жаловался, – сказал я.
