С этого дня Катька перестала меня замечать. Я пробовал к ней подлизываться, шутил, спрашивал, бывало: «А кто самый сильный среди наших мальчишек?»
Но она только упрямо поджимала губы и ничего не отвечала.
Утром первого сентября Катьку одели в новую форму. По-моему, она была красавицей. Я улыбнулся ей и подмигнул. Жалкая улыбочка у меня вышла.
В это время мама вдруг сказала:
– Вадик, придется тебе проводить Катю в школу.
Я пробурчал что-то неясное в ответ, дожидаясь, что Катька сейчас откажется от такого предложения. Но Катька молчала. Я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня строго, по-взрослому, исподлобья, но молчала.
И тогда я небрежной походочкой пошел к выходу, открыл двери и оглянулся.
Катька шла следом.
Так мы и вышли во двор: впереди я, позади она.
Банты у нее в косах были невероятных размеров. Ну и пусть их! Я теперь готов был простить ей все на свете: и банты, и куклы. Я даже готов был подарить ей свою коллекцию марок.
– Вадик! – крикнула мама из окна. – Возьми Катю за руку.
«Боже мой, – подумал я, – бедная мама, она не знает, что ее милая Катенька одна целых три часа прогуливалась по городу. Хорошо, что мир не без добрых людей, а то неизвестно, сколько бы нам пришлось ее искать».
«Это ваша, такая голубая?» – спросила эта женщина.
Голубая Катька. Смешно.
А если я ее сейчас возьму за руку, она, пожалуй, ущипнет меня, а то и укусит.
Я стоял еще задравши голову кверху, когда почувствовал в своей руке Катькину теплую ладошку.
Третий день я жил в районном центре: ждал направления на работу. Вокруг меня было много новых совхозов, все они строились, и трудно было решить, куда меня отправить в первую очередь.
В это утро, как всегда, я пришел в исполком. В приемной председателя сидел мальчик.
– Занят? – спросил я и кивнул на дверь председателя.
– Занят, – ответил мальчик.
Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда доносился возмущенный мужской голос:
– Мы этого инженера ждем шесть месяцев, а ты хочешь его потихоньку отправить в другой совхоз. Нам дома надо строить. Больше я не могу заставлять людей ждать! У меня ведь такой народ. Славный, милый, молодой народ или бывшие фронтовики. Они приехали на целину черт знает откуда, а мы не можем построить им дома. Я тебя и слушать не хочу! Ух, как я зол на вас: вечно тянете. Три дня держат инженера без дела, а мой славный народ ждет. Ух, как я зол! От злости прямо голова закружилась!
Я посмотрел на мальчика. Он поймал мой взгляд и сказал:
– Это дед. За инженером мы приехали.
– А как зовут твоего деда? – спросил я.
– Щеголеев Иван Сергеевич.
«Славный народ, славный народ… Ну конечно, это майор Щеголеев», – подумал я.
Когда я вошел в кабинет председателя, Щеголеев замолчал, сердито посмотрел в мою сторону и отвернулся.
Председатель тоже молчал – видно, не хотел при Щеголееве говорить, что я и есть тот самый инженер, из-за которого идет спор.
А я смотрел в красный, седой затылок Щеголеева и думал: «Ну что же ты, Щеголеев, отвернулся или так постарел, что не узнаешь старых друзей?»
И вдруг Щеголеев оглянулся и внимательно посмотрел на меня. Встал и, припадая на левую ногу, почти побежал мне навстречу:
– Алеша, милый Алеша! – Он обнял меня за плечи и все хлопал по спине. – Алеша, дорогой мой! Ах, как я рад тебе! – Он повернулся к председателю. – Мой старый друг. – Потом Щеголеев спросил меня: – Надолго к нам?
– Приехал строить.
– Строить? – Глаза у Щеголеева округлились, а потом он захохотал. Он смеялся от души, до слез.
– Здорово получилось, – сказал он председателю. – Придется у тебя инженера забрать на правах дружбы.
Председатель обиженно поджал губы и нехотя ответил:
– Везет тебе, Щеголеев. Только вы учтите, товарищ инженер, он вас будет уговаривать остаться в совхозе совсем, но из этого ничего не выйдет.
Через час мы уже пылили по грунтовой дороге в совхоз.
Щеголеев сам вел машину; его внук Леня сидел рядом с ним.
Щеголеев поминутно оглядывался на меня.
– Машка, Машка будет счастлива. Я все вспоминал: где, думаю, Алеха? Вот бы взял и прикатил на целину. – Щеголеев повернулся к Лене. – Ты что так скептически поджимаешь губы? Не догадался, кто это? Я тебе рассказывал, рассказывал, а ты все забыл.
– За меня не беспокойся, – ответил Леня. – Я ничего не забыл. – Леня незаметно посмотрел на меня. – Просто сомневался. Думал, он не такой.
– А какой же? – удивился Щеголеев.
– Ну, вроде тебя.
– Ты слышишь, Алеша, он считает, что все бывшие военные такие крикливые, как я. Особенно партизаны. Партизаны, партизаны… Ты-то помнишь партизан?
Щеголеев замолчал. И я тоже молчал.
Вспоминал прошлое, военные годы. Смотрел на Щеголеева и вспоминал…
Его привезли ночью. Дверь в палату широко открылась, и две сестры вкатили на коляске раненого.
– Свет, черт побери, свет вы можете включить, хотя бы на одну минуту?! – Он не говорил, а просто орал.
От этого голоса я сразу проснулся.
Сестра включила свет, и я увидел немолодого мужчину с большим красным лицом.
