– Извините меня, – сказал мужчина, – терпеть не могу без света укладываться спать. Я же не крот, и если у нас такие комфортабельные условия, то могу я лечь нормально?
Обе ноги у него были перевязаны.
Наконец он улегся. Сестра потушила свет. Прошло минут пять.
– Вы спите? – спросил он. – Разрешите представиться. Майор Щеголеев. Иван Сергеевич.
– Алексей Петров.
– Какого рода войск?
– Сапер, инженерные войска.
– А я кавалерист. Больше двадцати лет на лошадках. Многие кавалеристы, знаете ли, переметнулись в танкисты, – сказал он с обидой. – А я нет.
Утром он проснулся и сразу стал звать санитарку.
Санитарка прибежала быстро – все же тяжелораненый и новый, только с фронта. К новым всегда больше внимания.
– Принесите горячей воды. Побриться надо.
– И-и-и… милый, потерпи, – ответила санитарка. – Здесь процедуры поважней.
Он зло почесал подбородок.
– Видали порядки? А у меня, пока не побреюсь, ноги в два раза сильнее болят, черт побери! – Он любил чертыхаться.
Скоро санитарка принесла ему в стакане воду. Щеголеев вытащил из тумбочки бритвенный прибор, намылил лицо и лежа, без зеркала, побрился.
Он брился каждый день, нещадно выскребая лицо. После этого у него сразу улучшалось настроение и он оживленно крутил красноватым, отполированным лицом.
– А я из партизан. В сорок первом, зимой, нас отправили в рейд по тылам врага. Дрались, голодали, мерзли. Кони до единого у нас пали. А люди живучие. Все кони пали, а люди выдержали. Тут я подсобрал местных мужиков и остался партизанить в белорусских лесах. Вот и партизанил, пока не пришибли. Разрывной в обе ноги навылет. Черт побери! Снайпер фашистский. Спасибо, что в ноги. Снайперу, я вам скажу, все равно. Он может и голову провинтить в одну секунду. И провинтил бы. Да я голову успел в окопчик спрятать, а ноги – нет.
– Вы не скажете, который час? – снова заговорил он.
– Десять.
– Что-то долго нет Машки.
– Знакомая работает в госпитале?
– Нет, со стороны.
– Могут не пустить. Здесь строго. Главный врач – профессор Железная Дисциплина.
– А я плевал на его железную дисциплину. Я с ним вчера уже побеседовал. Пусть только попробует не пропустить Машку, я камня на камне от госпиталя не оставлю.
– Что же вы сделаете? – спросил я.
– Что?.. – Он приподнялся на локтях. – Голодовку объявлю. Думаете, обвинят в дезертирстве? Кукиш. Я кадровик, у Котовского в гражданскую воевал и в партизанах остался по доброй воле.
В это время дверь нашей палаты открылась, и вошла девочка лет одиннадцати. На ней был надет длинный белый халат, и волосы повязаны белым платочком.
– А, Машка, наконец-то! Вот вам и Машка, – сказал он мне. – Ты почему поздно?
– Я пришла давно. Там все сердитые такие. Не пускают, и разговаривать никто не хочет. Говорю им: «В госпитале лежит наш командир, и мне надо его проведать». А они говорят: «Здесь много командиров».
– «Командир, командир»! Глупая башка, – тихо перебил ее Щеголеев. – Назвала бы отцом.
– А тут вышел толстый генерал, – продолжала Машка. – Они перед ним вытянулись. Он меня и пустил.
– Это главный. Его здесь зовут Железная Дисциплина. Ну, что я говорил? Он догадался, что со мной лучше по-хорошему. А, сапер?
Мне все-таки показалось, что Щеголеев любит немного прихвастнуть, и я промолчал.
– Как устроилась? – спросил Щеголеев.
– Хорошо. Во всей квартире только одна тетенька живет. Анна Семеновна. Она говорит, что вас считали убитым и хотели занять вашу комнату. А она не дала и все время платила за вас деньги в домоуправление. Она сказала: «Не такой он мужчина, чтобы так легко пропасть».
– Анна Семеновна меня знает, – сказал Щеголеев. – Ты у нее спроси, сколько я должен ей за квартиру. И отдай. Ну, куда же остальные соседи подевались?
– Эвакуировались, – сказала Маша.
– Сбежали, значит. Струсили.
– Ну почему же сбежали? – спросил я. – Сейчас из Москвы многие уехали. Женщины, старики, дети.
– Раз я говорю струсили – значит, знаю. Я бы их! Ну, пусть живут, тыловые крысы. С запахом на душе не больно сладко жить.
У него был неровный, крикливый характер. И он перескакивал в разговоре с одного предмета на другой с необыкновенной легкостью.
– Ты ела?
Машка кивнула головой.
– Врешь, – сказал Щеголеев. Он полез в тумбочку и достал манный пудинг, который нам давали на завтрак. – Ешь!
– Не хочу. Я ела, и чего вы ко мне пристали!
– Ешь, я тебе приказываю! Видали, какая взрослая стала – стесняется…
Он сказал, когда Маша ушла:
– Грубоват я, сам знаю. Часто кричу без толку. Солдафон. – И сердито добавил: – Своих детей никогда у меня не было и поэтому тонких родительских чувств не переживал. Не знаю, как они там обожают своих ребятишек. А Машку я в одной деревне подобрал, когда партизанил.
Во время ужина объявили воздушную тревогу, и все пошли в бомбоубежище. Я тоже прямо из столовой пошел в бомбоубежище. После отмены тревоги вернулся в палату.
– Слава богу, что пришли, – сказал Щеголеев. – Заждался. Вот номер телефона. Звякните – узнайте, как Машка.
Я долго звонил по телефону. Никто не снимал там трубку.
– Не отвечают? Ах, черт возьми! Волнуюсь я, прямо руки трясутся.
