– Да никакой паники, – сказал Щеголеев. – Помощь ваша нужна, товарищ генерал. – Щеголеев рассказал все. – Вас знают, вам это ничего не стоит. А Алешка кто? Жалкий саперный капитан. А тут нужно давить.
– Попробую, – сказал главный врач. – Попробую, но мне не особенно нравится вся эта история с девочкой. – Он посмотрел в лицо Щеголеева и увидал его глаза. Не знаю, что он там в них увидел, но только он тут же встал и ушел.
Главный врач принес хорошие новости. Мы должны были лететь не одни: с нами летело пятнадцать молодых ребят из десантных частей.
– Ну, теперь отлично, – сказал Щеголеев. – Теперь вы там наведете порядок. Десантники – отчаянные ребята.
Когда Щеголеев прощался с Машей, он плакал. Слезы стояли у него в глазах, и он совсем сник.
– Машка, ты там осторожнее. Алеша, следи за Машкой. Черт возьми, до чего я волнуюсь!
– А чего вы разволновались? – сказала Маша. – На себя не похожи. А помните, как я ходила в Домниковку, когда в ней немцы были? И ничего?
– Ничего, – сказал Щеголеев.
– А помните, я осталась в лесном лагере, и наскочили немцы. И я убежала. И ничего?
– Ничего. – Щеголеев смотрел ей в лицо с напряженным вниманием. – При первой возможности – сразу обратно. Слышишь, Машка? Это не детское дело – шататься по партизанским отрядам. Сразу обратно, тебе надо в школу.
– Я сразу. Вы не волнуйтесь.
Потом Щеголеев несколько раз поцеловал ее и сказал:
– Ну, дочка, иди.
Взрослому человеку трудно прыгать с парашютом, а тут девочка. Легонькая она, поэтому в ее парашюте сделали несколько дырок и привесили груз, чтобы не повисла в воздухе.
Вылетели ночью, к рассвету добрались. Машу сильно укачало.
– Ну, Маша, пора, – сказал я, а сам подумал: «Еще ни разу такие маленькие не прыгали с парашютом».
Я открыл дверь – там была серая пропасть и холод. А земли не было видно.
– Как только ты прыгнешь, тебя сразу перестанет тошнить. Я первый, а ты за мной.
Она подошла ко мне, и я крепко пожал ее ладошку. И вспомнил Щеголеева, его нервное, подвижное лицо. «Не спит сейчас, – подумал я, – беспокоится о Машке».
Я прыгнул, раскрыл парашют и стал вертеться по сторонам – искать в небе Машку. И, когда я ее увидел, когда я увидел эту крохотную черную точку, этот маленький комочек, я заплакал… А следом за нами попрыгали все ребята.
Я начал дергать за стропы парашюта, чтобы ускорить свое падение. Мне нужно было застраховать Машу на земле: она сама бы не справилась с парашютом. Она могла разбиться.
Приземлился, погасил парашют, быстро отстегнул лямки и побежал к тому месту, где приземлялась Маша. Зацепился за сук дерева, разорвал куртку и поранил руку, но все же успел. Подхватил Машу на лету и поцеловал. Так я был рад, что все закончилось благополучно.
Когда все собрались, я сказал:
– Отсюда надо быстрее уйти. Нас могли засечь немцы. Соображаешь, где мы?
– Да. Мы здесь до войны всегда землянику собирали. Фашисты сюда не пойдут. Они из лесу не дают выйти, а сюда редко добираются.
Она чувствовала себя в этом лесу, как в родном доме, и совсем не боялась. Она даже не боялась ночевать в темном лесу. Я лежал с открытыми глазами и ловил лесные шорохи, а она преспокойно спала.
Мы нашли партизан на третьи сутки. Они, когда увидели Машу, так прямо не знали, что делать от радости.
А через несколько дней мы приготовили площадку, и с Большой земли прилетел самолет с боеприпасами и продуктами. Машка на этом самолете улетела в Москву…
Щеголеев остановил машину. Он оглянулся.
– Вспомнил старое? – догадался он. – Надо отдохнуть. Жара, и ноги затекли.
– А у тебя сердце не болит? – спросил Леня.
– Видал наблюдателя? Машка приставила. Везде за мной ходит. Прилип. – Он повернулся к Лене. – Не болит у меня сердце. У меня никогда не болит сердце, это вы все с мамой придумали.
– Ну и хорошо, что не болит, – спокойно ответил Леня.
– А Маша что делает в совхозе? – спросил я.
– Машка – учительница. Строга до ужаса. – Щеголеев вынул из кармана фотокарточку. – Вот она, полюбуйся.
Это была совсем взрослая женщина. Столько ведь лет прошло.
– Маша похожа на тебя, Иван Сергеевич, – сказал я. – И нос другой, и глаза не твои. А все равно похожа.
Щеголеев довольно улыбнулся.
– Я тебе поэтому и показал. Хотел проверить, не ты первый это подметил. У меня с ней родственные души. У нее даже мои привычки.
Щеголеев тяжело вздохнул:
– Скоро уйду на пенсию, буду сидеть около Машки и отдыхать. Буду ребятишкам рассказывать про эту проклятую войну. Люди быстро забывают прошлое, а ребятишкам надо знать, как нам это нелегко досталось.
– Поехали, что ли? – позвал Леня.
– Поехали, – ответил Щеголеев.
Он шел к машине впереди меня. Я посмотрел в его широкую, по-военному прямую спину и подумал: «Никогда ты не будешь сидеть возле Машки. Характер у тебя беспокойный. Если так сидеть, то нужно прислушиваться к перебоям сердца и к боли старых ран и ждать смерти. А ты ведь не захочешь прислушиваться…»
Щеголеев изо всех сил старался не хромать и опирался на палку. Но он сильно хромал.
Мальчик сидел в самолёте и не отрываясь смотрел в окно.
