прекрасно сознаем, что такая дедукция, которая не может быть проверена опытом, всегда подозрительна, но
даже при наличии этих оговорок нельзя сомневаться в полезности нашего изыскания. Даже в том случае, если
бы оно не дало ничего, кроме иллюстраций вышеприведенных выводов, оно все же представляло бы
некоторый плюс, сообщая этим выводам более конкретную форму, связывая их более тесным образом с
данными наблюдения и деталями повседневного опыта. Но этого мало — оно даст нам возможность ввести
некоторые разграничения в массу таких фактов, которые обыкновенно смешиваются между собой, как будто
бы вся разница между ними исчерпывалась одними только оттенками; тогда как в действительности между
ними существует иногда диаметральное различие. Это имеет место по отношению к самоубийству и
умственному расстройству. Последнее в глазах профанов представляет собой некоторое определенное
состояние, способное только в зависимости от обстоятельств изменяться внешним образом. Для психиатра это
слово обозначает, наоборот, целый ряд различных типов болезни. Точно так же в обыденной жизни
самоубийцу представляют себе обыкновенно меланхоликом, тяготящимся жизнью. В действительности те
акты, посредством которых люди расстаются с жизнью, группируются в различные виды, имеющие самое
различное моральное и социальное значение.
I
Первый вид самоубийства, без сомнения известный уже в античном мире, но в особенности
распространенный в настоящее время, представляет в его идеальном типе Рафаэль Ламартина. Характерной
его чертою является состояние томительной меланхолии, парализующей всякую деятельность человека.
Всевозможные дела, общественная служба, полезный труд, даже домашние обязанности внушают ему только
чувство безразличия и отчуждения. Ему невыносимо соприкосновение с внешним миром, и, наоборот, мысль
и внутренний мир выигрывают настолько же, насколько теряет внешняя дееспособность. Закрывая глаза на
все окружающее, человек главным образом обращает внимание на состояние своего сознания; он избирает его
единственным предметом своего анализа и наблюдений. Но в силу этой исключительной концентрации он
www.koob.ru
только углубляет ту пропасть, которая отделяет его от окружающего его мира; с того момента, как индивид
начинает заниматься только самим собой, он уже не может думать о том, что не касается только его. и, углубляя это состояние, увеличивает свое одиночество. Занимаясь только самим собой, нельзя найти повода
заинтересоваться чем-нибудь другим. Всякая деятельность в известном смысле альтруистична, так как она
центробежна и как бы раздвигает рамки живого существа за его собственные пределы. Размышление же, наоборот, содержит в себе нечто личное и эгоистическое; так, оно возможно только при условии, если субъект
освобождается из-под влияния объекта, отдаляется от него и обращает мысли внутрь самого себя; и чем
совершеннее и полнее будет это сосредоточение в себе, тем интенсивнее будет размышление. Действие
возможно только при наличии соприкосновения с объектом; наоборот, для того чтобы думать об объекте, надо
уйти от него, надо созерцать его извне; в еще большей степени такое отчуждение необходимо для того, чтобы
думать о самом себе. Тот человек, вся деятельность которого направлена на внутреннюю мысль, становится
нечувствительным ко всему, что его окружает. Если он любит, то не для того, чтобы отдать себя другому
существу и соединиться с ним в плодотворном союзе; нет, он любит для того, чтобы иметь возможность
размышлять о своей любви. Страсти его только кажущиеся, потому что они бесплодны; они рассеиваются в
пустой игре образов, не производя ничего существующего вне их самих.
Но с другой стороны, всякая внутренняя жизнь получает свое первоначальное содержание из внешнего
мира. Мы можем мыслить лишь объекты и тот способ, каким мы их мыслим. Мы не можем размышлять о
нашем сознании, беря его в состоянии полной неопределенности: в таком виде оно непредставимо.
Определиться же оно может только с помощью чего-нибудь другого, находящегося вне его самого. Поэтому, если оно, индивидуализируясь, переходит за границу известной черты, если оно слишком радикально
порывает со всем остальным миром, миром людей и вещей — оно уже лишает себя возможности черпать из
тех источников, которыми оно нормально должно питаться, и не имеет ничего, к чему оно могло бы быть
приложено. Создавая вокруг себя пустоту, оно создает ее и внутри себя, и предметом его размышления
становится лишь его собственная духовная нищета. Тогда человек может думать только о той пустоте, которая
образовалась в его душе, и о той тоске, которая является ее следствием. Оно и ограничивается этим
самосозерцанием, отдаваясь ему с какой-то болезненной радостью, хорошо известной Ламартину, который
прекрасно описал это чувство, вложив рассказ о нем в уста своего героя: «Все окружающее меня было
