Самоучитель Игры полностью

Я прибежал в миссионерский центр и спросил у пастора, какой чай он использует при проведении своих воскресных чаепитий? Он ответил: чёрный. Это случилось в четверг. Тогда я сказал, что к ближайшему воскресенью ему необходимо приготовить зелёного чая на несколько десятков персон. Взяв у ошалевшего миссионера немного денег на объявление в газету и оставив его в полном недоумении, я понёсся сначала в шанхайское «Общество любителей зелёного чая», потом на биржу труда и затем в редакцию дешёвой китайской газетёнки, в которой печаталась колонка для разнорабочих. Правда, тогда мало кто из приезжающих в Шанхай на заработки умел читать и писать. Но в этом был и свой плюс — они покупали общую газету на 15–20 человек, среди которых один был грамотным, и все вместе просматривали предложения работы.

Затея была рискованной, неизвестно являлись ли эти группы смежными между собой, и возможно ли было их слияние в единую группу на принципиально иной основе. Но я играл! И я надеялся на проповедческие способности пастора.

Представителей общества любителей зелёного чая я пригласил на выездное чаепитие, а иммигрантов на первое заседание их собственной иммигрантской организации. Когда я рассказал о своём авантюрном плане пастору, он долго и внимательно смотрел на меня, а потом расхохотался. «Хорошо, что ты членов местного гольф-клуба не пригласил!» — сказал он добродушно. Я понял, что пастор включился в Игру.

В ближайшее воскресенье миссию посетили 19 человек, из числа, ранее привлечённых пастором, помимо них пришли 29 любителей зелёного чая и 34 новоиспечённых горожан. Всего — 82 человека! За 1 год число общины увеличилось до 165 человек, 83 % которых в среднем присутствовали на каждой воскресной проповеди. Пастору пришлось искать другое помещение для миссионерского центра, а мне заниматься делами иммигрантской организации, которая разрасталась ещё быстрее, чем протестантская община».

Едва Кроуз успел дочитать этот «шанхайский» фрагмент до конца, в кабинет ввалился красный, запыхавшийся коллега Томпсон. Эдди Томпсон был грузен и лысоват.

— А, Джозеф, дружище, привет, — пробормотал он, сипло отдуваясь.

От него повеяло запахом давно не проявлявшегося служебного рвения вперемешку с ландышевым одеколоном.

— Бегаешь с утра пораньше? — спросил Кроуз, торопливо пряча листы в ящик стола.

— Ох, чтоб им пусто было, — скривился коллега Томпсон. — Ты что-нибудь слышал о дактилоскопии?

— Это, кажется, метод идентификации человека по папиллярным узорам?

— Вот-вот, оно самое. Гальтоновские штучки и до нас докатились! — толстяк вообще относился весьма скептически к идее существования какой бы то ни было неповторимой индивидуальности, ну и почему бы для папиллярной стоило делать какие-то исключения?

— А ты здесь причём? — недоумевал Кроуз.

— А кому, по-твоему, поручили копаться в этом дерьме? — в свою очередь, спросил красный, как рак, Томпсон. — Из меня, инспектора Британской Колониальной полиции, раскрывшего 18 убийств, не считая воровства и грабежей и без всяких там фокусов, делают архивную крысу! Помяни моё слово, у всех узкоглазых отпечатки будут похожими, как две капли воды. Хрен отличишь!

Коллега Томпсон плюхнулся за свой служебный стол, размашисто отираясь платком.

— Если так, то и беспокоиться тебе не о чем, — примирительно заключил Кроуз, подходя к окну и раскуривая сигару.

— Не о чем беспокоиться, — недовольно пробурчал Томпсон. — Плохо ты их знаешь, этих умников из Метрополии…