— Но это не главное… Главное, там кековское пиво.
— Какое?
— Кековское… Там есть такое место Кеково. Совхоз или колхоз — они пиво производят. Даже ларьки в городе есть.
— А чем оно замечательно? — спросил Вартанов.
— Говорят — с четвертого стакана ломаются. Чудо, а не пиво.
— Откуда ты все знаешь, Гена? — спросил Сапожников.
— Живу, — ответил Фролов.
«…Полак, сын Скилура, напал на Херсонес, и жители его просили помощи у царя Митридата Евпатора.
В то время Митридат владел уже Югом и Востоком Понта Евксинского, а теперь он пожелал захватить наши берега.
Митридат послал Диофанта с флотом, и тот разбил скифов Полака и тавров и вернулся в Понт.
Но через год скифы снова напали на жителей Херсонеса, и Митридат снова послал Диофанта, и тот разбил скифов в Каркентиде в жестокой битве мечей и занял Скифию, города и столицу их Неаполь. Но Херсонес перестал быть свободным и подпал под силу Митридата и державу его.
И Пантикапей, город наш прекрасный, ждал, что будет, потому что с Востока шли сарматы. И некоторые племена, подвластные нам, отпали от нашего царства, и царь наш Перисад посылал дары сарматскому царю.
И жители города роптали и вспоминали о вольности своей. В Феодосии и Пантикапее среди скифских и меотийских рабов было волнение».
— Я хочу с тобой поговорить, — сказал Вартанов.
Это был последний день перед отъездом, и Вартанов сказал:
— Я хочу с тобой поговорить.
Они расположились на моложавой траве у каких-то давних руин.
Дышали, смотрели втроем в розовое небо, в котором летали райские птички.
Вартанов сказал:
— Зачем тебе все это нужно?
— Ты про что?
— Ну ты знаешь, про что… Зачем ты живешь так, как ты живешь?
— А как надо? — спросил Сапожников.
— Надо заниматься своим делом, — сказал Вартанов. — Зачем ты лезешь в те области, где ты не специалист?
— Может быть, именно поэтому, — ответил Сапожников. — Я ничего не пробиваю из своих выдумок, я высказываю соображения. Налетай, бери. А зачем ты лез в здешние дела и махал руками? Вот и я поэтому.
— Но я же махал руками, потому что было все очевидно!
— А может быть, и мне очевидно?
— Не может этого быть, — сказал Вартанов. — Ведь я тебя знаю вот уже сколько лет. Ты теперь и в историю лезешь.
— Да, — сказал Сапожников. — Я влез в историю. Потому что без истории уже нельзя.
— Но у тебя нет достаточных знаний. Знаний. А все знать нельзя.
— Одному знать нельзя, — возразил Сапожников. — А всем вместе можно.
— Но так оно и происходит на деле. Знают всё больше и больше… а разве все счастливы, — сказал Вартанов и перебил сам себя: — Это поразительно и смешно. Сегодня Станиславского не приняли бы в театр потому, что он не кончал студию имени Станиславского… а Ван Гог и Гоген считались бы самодеятельностью. А уж о Циолковском и говорить нечего. С ним и говорить не стали бы. Он не окончил Авиационного института, не служил в НИИ и не имел звания.
— Ладно… разберемся, — сказал Сапожников. — Могу еще добавить монаха Менделя, основателя генетики, каноника Коперника, основателя нынешней астрономии, химика Пастера, основателя микробиологии. Ну, этого все знают.
— И химика Бородина тоже все знают, — резвился Фролов, — и доктора Чехова тоже все знают.
— Сухопутного офицера Льва Толстого и морского офицера Римского-Корсакова, — начал смеяться Вартанов и долго смеялся.
— Искусство не бери, — вмешался Фролов. — В искусство всегда откуда-нибудь переходят. Ты науку бери и технику.
— Кончай, — сказал Сапожников. — Кончай ржать. Заболеешь.
Вот уже больше сотни лет делают попытку подменить творчество образованием. А ведь образование — это чужой опыт творчества, и он часто глушит твой собственный.
Чужой опыт предоставляет только выбор. Не больше. А не выход.
Выход — это не поиски выбора. Выход лежит над выбором. И его надо открыть. Выход — это изобретение.
— Фактически ты занимаешься искусством, а не наукой и техникой, — говорили Сапожникову. — Тебе нужно свободное творчество, а наука и техника связаны с планом. Они чересчур дорого стоят.
— Ты дай мне план, и я придумаю, как его выполнить, — отвечал Сапожников.
— Но ты же заставишь меня потом пересматривать план? А это огромная работа.
— Я могу придумать, как облегчить и ее.
Конечно, он не имел в виду одного себя. Одному везде не поспеть. Он имел в виду таких, как он, их немало, а было бы больше, если бы поверили, что человек от природы может больше, чем он может, когда он размышляет по внутренней потребности.
И тогда он не бегает от противоречия, а открывает выход, лежащий выше противоречия. Человек прислушивается к себе и слышит тихий взрыв. И ему радостно. Выше этой радости нет ничего. Потому что выход — это освобождение.
— А если у тебя не получится?.. В тебе и в этом способе чересчур большая степень ненадежности, — говорили ему.
— Это надежность, — отвечал Сапожников. — Только она по-другому выглядит.
— А почему ты Мемориал не смотрел? — спросил Фролов. — Пойди посмотри… Почему ты не смотрел?
— Не пошел, — сказал Сапожников.
— Я знаю, что не пошел. Я спрашиваю почему?
— Потому.
— Ну ладно. Как хочешь, — сказал Вартанов.
