Весь его вид выражал такую глубокую степень сочувствия и Маше, и мне, что ясно было: дело — труба, прощай, Контора! Вместо благодарности я чувствовал только раздражение.
Сожрал поджаренную Вилли яичницу на помидорах и даже спасибо не сказал. Потом навертел ещё себе огромный бутерброд, налил большую кружку чая и забрался со всем этим на кровать. В обычный день Ви непременно сделал бы мне замечание и за невежливость, и за отсутствие гигиены. Такой уж он по натуре. Но тут он только ещё горше на меня поглядывал и молчал.
Еда меня немного успокоила. Когда выгонят, тогда и буду переживать, решил я. Вслух я сказал:
— Могли бы выгнать и безо всяких разговоров. А они ишь, разводят церемонии.
Ви вздохнул, соглашаясь.
Расправившись с чаем, я достал смарт. Пусть завтра я могу уже отправиться в Москву, закончить «дело о говорящем медведе» это не помешает. Остановился я на докторе Лайле Доббс, поэтому с неё и продолжил. И всего-то через полчаса поиска меня ждал успех! Я выяснил, что доктор Доббс не только в самом деле проводила исследования по обучению оборотней речи, но и публиковала их результаты. Правда, в научном журнале статья была только одна, довольно короткая и очень общая, а всё остальное — интервью разным изданиям и перепечатки в совсем уж жёлтой прессе.
Но, на моё счастье, к единственной статье прилагался имейл, по которому с автором можно связаться.
Провозившись почти два часа, я весь вспотел (Вилли давно уже посапывал в своей кровати), но составил приличное, как мне казалось, письмо. Соврал, для солидности, что я студент университета. Про медведя написать было сложнее всего, ведь хотя я не сомневался в том, что он повторил за мной фразу на русском, всё остальное — что он умеет говорить, понимает человеческую речь, скорее всего английский язык, — только предположения, проверить которые у меня нет возможности. Так что пришлось немного и тут присочинить.
Нажав на кнопку «отправить», я ещё некоторое время лежал, пялясь в светящийся экран смарта, будто надеясь, что Лайла Доббс ответит мне тут же, причём разрешит все мои сомнения, а заодно напишет в Контору о том, что я замечательный, умный и ответственный и меня никак нельзя отчислять с практики и отправлять в Москву.
Так и уснул.
Я совершенно не выспался, но утром всё-таки подскочил с кровати раньше Вилли, как следует вымылся и нагладил единственную белую рубашку, которую мама мне почти силой навязала «ради торжественного случая». Может быть, она думала, что мне тут улыбнётся удача такой неистовой силы, что сразу из комнаты общежития придётся отправляться за Главной Научной Премией. Срочно, самолётом. Однако всё получилось как раз наоборот.
Рубашка нелепо выглядела с джинсами… Я стоял перед зеркалом и то застёгивал, то расстёгивал верхнюю пуговицу.
— Как смотрюсь? — спросил у Вилли кисло.
— Серьёзно, — кивнул он. Врунишка! Я ещё раз посмотрел на себя в зеркало. Выгляжу лет на пять моложе, чем на самом деле. Щуплый белобрысый десятилетка, как его вообще к зверям допустили, дурачка.
Но делать нечего — я пригладил, как сумел, вихры на макушке и как следует заправил джинсы в резиновые сапоги. Являться к Медузе снова мокрым как мышь я не собирался.
У проходной в Контору Вилли, который весь путь от общаги торжественно молчал, крепко пожал мне руку и пожелал удачи. Знакомый охранник, тот самый, который в первый мой день одолжил полотенце, Пахомов И. В., в этот раз долго сверялся со списком заказанных временных пропусков на экране своего старенького настольного смарта.
— Вот, — когда я уже совсем отчаялся, сказал он, — есть, Никитенко Е.
Я вздохнул.
Так бывает: когда ждёшь чего-то страшного, но неизбежного, хочется сразу двух вещей — чтобы ничего не начиналось подольше и чтобы всё побыстрее закончилось. Вот такой вот парадокс.
У кабинета Медузы меня догнала Алёна Алексеевна.
— Здравствуй, Никитенко, — сказала она мне так строго, что я похолодел. — Можно заходить, больше никого не будет.
«Как же Маша?» — подумал я, но спросить не успел — мы вошли в кабинет.
Медуза, конечно, не пожалела для меня бранных слов. И «безответственность», и «разгильдяйство», и «полное непонимание специфики», и самое страшное — «профессиональная непригодность». Тут уж я, до этого только вжимавший голову в плечи, не выдержал.
— Нет, постойте, Маргарита Николаевна! Как так сразу непригодность? Вы ведь не знаете, а я, может быть, открытие научное сделал! — выпалил я и сразу обмер от ужаса, ведь вовсе не собирался про «говорящего» медведя рассказывать. Да и что я скажу?
— Какое ещё открытие, Никитенко? Не пытайся мне голову задурить! Другой бы на твоём месте признал вину. Вот как Цейхман, к примеру.
— Да, кстати, — вставила своё слово Алёна Алексеевна. — А где Цейхман? Она ведь тоже там была, нарушила правила.
— За Цейхман полностью поручился профессор Громов, — сухо ответила Медуза, — сказал, что она включилась в его эксперимент, заменить слишком трудно.
