Но на следующий день, когда он сидел на улице среди ребятишек и учил их клокотать горлом по-верблюжьему, дети вдруг притихли и шепнули ему:
– Вот идет та маленькая госпожа, которую ты вчера вытащил из воды, и с нею негритянка.
Они расступились. Девочка подошла прямо к Самсону и сказала мягко, но без робости:
– Не сердись, добрый господин, что я пришла. Мать моя очень огорчилась, что ты не позволил ей поблагодарить тебя; но ведь мне ты позволишь?
И она тоже поцеловала ему руку, и он не отнял руки. Он ясно представил ее себе: по голосу, лет девяти; не такая, как туземные дети, которые глядят на чужого человека издали, исподлобья, с пальцем во рту; и не как дети из Цоры, которые подбегают вплотную и смотрят во все глаза, готовые расспрашивать или насмехаться; спокойная, уверенная, без смущения и без любопытства, стоит она пред ним, должно быть, среди толпы чужих детей, ни на кого не обращая внимания, как будто и нет никого.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Амтармагаи. Мой отец – Таргил, начальник морской стражи Маима; он говорит, что знает тебя, господин, еще с того времени, когда был он сотником на холме царя Миноса.
Самсон улыбнулся: он тоже вспомнил сотника Таргила, жареную рыбу в харчевне и синяк под глазом у раба. И – Амтармагаи? Так звали жену Бергама в Тимнате; Самсону когда-то рассказывали филистимские приятели, что это было имя троянской царевны. Видно, девочка была из знатной семьи.
– Отец, – продолжала она, – прислал тебе кувшин вина с островов; прими его, добрый господин, и разреши мне побыть с тобой недолго.
Он погладил ее волосы; потом коснулся лба – и остановился, боясь, что она отшатнется; но она стояла спокойно. Он осторожно провел пальцами по ее лицу, по тонким изогнутым бровям, по длинным ресницам; ноздри у нее были упругие и слегка дрогнули, раздуваясь, под ее прикосновением; лоб и нос представляли одну черту без перерыва; губы были слегка пухлые, но не торчали вперед, как у туземных детей. Когда он кончил, девочка просто спросила:
– Я тебе нравлюсь? Говорят, я похожа на маму; но она гораздо красивее.
Потом, сев возле него, она рассказала ему, что видела его часто в Газе и что вчера у них дома целый вечер говорили о нем, и Таргил, отец ее, утверждал, что другого такого богатыря не было и не будет; а мать сказала, что все ее подруги, и даже она сама до замужества, заглядывались на Таиша. При этом в словах девочки не было ни одного намека на то, что он в плену, что он острижен и слеп: она с ним говорила так, как говорила бы год тому назад.
– Ты что-то рассказывал этим детям, – сказала она. – Почему они отошли? Я ведь не мешаю.
Он подозвал детей и представил им звериный совет в лесу, и Амтармагаи смеялась с ними вместе. Потом она сказала:
– Теперь мне пора домой; но я еще раз приду к тебе – можно? И скажи Уланголо – это моя негритянка, – куда отнести вино.
Во второй раз она пришла через неделю, и он ей обрадовался. Она посидела с ним и с детьми, а потом спросила:
– Могу я поговорить с тобой одна? – Дети отошли в сторону, и она сказала – Мама очень огорчается. Я – старшая дочь, и ты меня спас от смерти, и по обычаю ты должен был бы сидеть у нас почетным гостем на пиру. А ты и встретиться не хочешь ни с ней, ни с отцом. Им стыдно перед дедушкой; а он говорит, что, если бы мог двигаться, он бы сам к тебе пришел, несмотря на твой гнев; но он стар и не ходит, и притом он… – Тут она в первый раз замялась и прошептала: – Он слепой. Он очень мудрый человек, дедушка; он знает все обычаи. Он говорит, что боги на нас сердятся – оттого я и тонула; и он говорит, что, пока мои родители не поблагодарят тебя как следует, боги не простят и со мной еще случится беда.
Она прижалась к Самсону и погладила его лицо – она видела, что так делали туземные дети и что ему это приятно.
– Приди к нам, добрый господин. Если ты не хочешь, никого не будет, кроме отца и мамы и деда и меня. Я сама тебя приведу. Приди, я тебя очень прошу: ради меня, чтобы боги перестали сердиться.
– Самая тяжелая ноша на земле – досада, – сказал слепой старик, дед Амтармагаи. – И не стоят ни люди, ни боги, ни весь свет того не стоит, чтобы тащил на себе человек эту ношу. Я вот перестал видеть от старости: меня ослепили боги. А тебя – люди. Что за разница? На кого тут гневаться? Ты калечил наших, а потом наши пели с тобой песни вокруг стола. Теперь наши тебя искалечили. Где разница? Нет смысла в том, чтобы хранить друг на друга злобу. Что было, того все равно что не было. Пока живешь, надо жить так, как плывет щепка по реке: плывет, куда плывется, наскочит на камень, зароется в ил, опять уплывет, ни с кем не дружась и не ссорясь.
Самсон слушал его молча, долго думал и наконец кивнул головою, а Амтармагаи захлопала в ладоши.
