– Зачем это вам, саран? Чтобы они вас еще скорее проглотили? Все равно проглотят.
Саран отшатнулся; но он был человек сдержанный. Не поддаваясь раздражению, он спросил:
– Неужели ты в это веришь?
Он при этом поднял веки и снова увидел глаза Самсона: они как будто вонзились ему теперь глубоко в самый мозг. Самсон ответил:
– Вожди, рожденные вождями, понимают друг друга: неужели ты в это не веришь?
Теперь в голосе сарана проскользнуло нетерпение. Он сказал:
– Вот во что я верю: когда человек любит одно племя, а другое ненавидит, и в первом у него друзья, а во втором – предатели, то место его – среди своих и против чужих.
– «Любит», «не любит», – ответил Самсон презрительно, – мудрый ты человек, а со мной говоришь языком женщин. Разве по любви распознается свое и чужое? Разве ты любишь должность сарана, любишь считать налоги и судить воров? Я много слышал о тебе: любишь ты свитки из папируса, звезды в небе и рассказы мореходов. А ты все-таки саран.
– Мой отец был сараном, и все деды, – напомнил ему голос из темноты.
В ответе Самсона уже послышался гнев:
– Твой намек я понимаю. Оставь это. Если бы и правдой было то, что дошло до тебя со сходки в Цоре, – что в этом? Пусть один из двух предков моих играл на лютне и носил пеструю шапку. Но второй муравьем прополз через рабство, через пустыню; муравьем прорыл ходы в сухой земле этого проклятого края; и все, что встречал, обглодал и проглотил. Может быть, и встретились они лицом к лицу в час моего зачатия; но если и так, то и во мне давно обглодал муравей твою пеструю шапку. Ваша кровь – кубок вина; та кровь – чаша яду; если смешались они – что осталось от вина? Я не ваш. Зови меня на свои попойки, филистимлянин, – я приду и позабавлю тебя… даже если попойка будет вокруг моей плахи. Пить и шутить с вами я люблю. Но строить? Ты сказал «строить»? С вами? Из вас? Я в вас не верю.
Саран вздохнул, поднялся, пошел прямо на блеск Самсоновых глаз и положил ему руку на плечо.
– Юноша, – заговорил он совсем по-другому, голосом, от которого Самсон сразу притих, – я не хотел упоминать о плахе, но ты сам о ней заговорил. Пойми хоть это: я не хочу плахи. Для меня ты – как конь чистой породы, как статуя, сделанная большим искусником, как один из героев, которых когда-то рожали наши женщины от поцелуя богов. Я хочу тебя спасти. Я трижды старее тебя, я все знаю; но я хочу тебя спасти.
Под его рукой огромное плечо дрогнуло. Самсон осторожно взял эту тонкую, хрупкую руку и долго держал ее, не отвечая. Потом он вдруг поднес ее к губам и поцеловал.
– Иди с миром, добрый человек, – сказал он. – Пропадать коню, так пропадать; но это конь – не гиена.
На третье утро опять собрались вельможи во дворце у сарана. Прибыл и экронский саран и рассказал им подробно о следствии. Сначала он думал, что Самсона в пути плохо связали и плохо стерегли и виноваты офицеры. Но офицеры все единогласно присягнули, что Ахиш сам велел посадить пленника на лучшую лошадь в отряде и не стягивать ремней под брюхом коня; и что сам, как только понесла его лошадь, он два раза свистнул коню Самсона по-своему, тем свистом, который хорошо знали все его приятели. Выяснилось также, что во время стоянки близ Адораима он вел какие-то тайные переговоры с людьми из Иуды, людьми вида хитрого – и зажиточного. Также выяснилось, что Ахиш недавно проигрался дотла.
– Словом, измена, – закончил саран Экрона свой доклад. – Стыдно мне, что это был мой племянник; но дрянной был он человек, и давно все это знали.
Советники переглянулись.
– Странно, – сказал один, глядя в землю, – странно, что именно ему было поручено такое важное дело.
– А кого я мог послать? – спросил саран, разводя руками. – Все старшие офицеры просили их освободить. Все говорили так: брать Самсона силой, хоть и трудно, мы бы охотно пошли; но ведь вы, сараны, решили иначе – получить его связанным, словно тюк шерсти в счет подати; это работа не для нас. Один Ахиш согласился, и еще с радостью – собака!
И хотя слова его были гневные, но он очень весело рассмеялся. Он был человек живого нрава, охотник поесть, сам большой игрок и ничего близко не принимал к сердцу.
– А что вы решили сделать с Таишем? – спросил он.
Все обернулись к сарану Газы. Старик беспокойно заерзал в своем кресле, замялся, закашлялся; но все же ответил твердо:
– Мое решение постановлено: пусть сидит в тюрьме, а казнить его не позволю.
Вельможи развели руками.
