Род Элиона стал сектой последователей второго брата, исповедующих принципы, перечисленные пророком Иеремией: «…Мы вина не пьем, потому что Ионадав, сын Рехава, отец наш, дал нам заповедь, сказав: „Не пейте вина ни вы, ни дети ваши вовеки; и домов не стройте и семян не сейте, и виноградников не разводите и не имейте их, а живите в шатрах все дни ваши, чтобы жить вам долгое время на той земле, где вы пребываете“» (Иер. 35: 6–7). Самсон же относит себя к потомкам Невуэля. «Чей путь вернее, не нам судить; может быть, оба верны», – заключает Элион.
Имя созданного авторским воображением Невуэля состоит из ивритских слов: неву (нави, или набу)[7] – пророк и эль – Бог, что органично вписывается в систему традиционных еврейских имен (Исраэль, Нетанэль, Даниэль и др.). Можно привести и образцы ономастической игры: например, имя хозяйки постоялого двора – Деркето (Доркето; см. примеч. к с. 27) или начальника морской стражи – Таргил, подразумевающее военные учения и, стало быть, воинскую доблесть, у которого Самсон отнял меч и поклажу (гл. XXII. В одиночку).
Что касается географических названий, то Жаботинский, как правило, следует библейской топонимике, хотя иногда изобретает наименования типа Артуф (гл. XX. Колена) или никогда не существовавших словосочетаний типа «косматый Сион, бог пустыни» (гл. XX. Колена), Сион-Азазель[8] (гл. XXI. Дом и чужбина).
Обращают на себя внимание своего рода «кольцевые», «рифмующиеся» сцены. Так, Карни дважды – в начале и в конце романа – говорит Самсону: «Я не орлица» (гл. VI. Своя и чужая – гл. XXXIII. На прощанье); слова Махбоная бен-Шуни о иевуситах, что «не сеют, не жнут, а всех богаче» (гл. II. Шут), автор вкладывает затем и в уста Самсона: «Твои пророки живут в пещерах […] не строят, не пашут, не пасут», – говорит он даниту, наслушавшемуся местных пророков (гл. XV. Во дни судей израильских). Или еще: Элиноар предсказала Ахтуру, что Самсон раздавит его голову «как пустой орех» (гл. XI. Элиноар за работой), и Самсон действительно стиснул голову тезки троянского героя и не отпускал, «пока не затрещало и не и брызнуло» (гл. XXV. О нужном и ненужном). Принцип «композиционной двойственности» распространяется и на саму Элиноар: Самсон дважды отталкивает ее – сначала ладонью (гл. VIII. Разговоры), а потом – пяткой (гл. XXIX. Три зелья). Подобные примеры можно умножить. Впоследствии Жаботинский использует этот прием и в романе «Пятеро»: Самойло, сам того не зная, предскажет смерть Маруси, рассказав про девушку, которая «постоянно любила играть с огнем; вот и кончилось тем, что обожглась ужасно больно» (гл. XIII. Вроде «Декамерона»).
В очерке «Четыре сына» (1911) Жаботинский говорит о Самсоне как о простаке, который «…любил драться, любил и шутить, и острить, и загадки загадывать, и проказничать, и вкусно поесть, и сладко выпить, а доверчив был до того, что после трех обманов опять уснул на груди у Далилы»[9]. Несмотря на ряд интересных попыток прояснить вопрос о генетических импульсах и литературных источниках «Самсона назорея»[10], исследователи все еще не в состоянии дать на него исчерпывающий ответ. Похоже, что «Самсон» Жаботинского не свободен от некоторого влияния драмы Л. Андреева «Самсон в оковах», которая была написана в 1914 г., но впервые напечатана в «Современных записках» в 1925 г. Жаботинский жил в Париже, работал над своим романом и наверняка читал пьесу Андреева[11]. Во всяком случае, некоторые мотивы его «Самсона» явно перекликаются с андреевскими. К ним относится прежде всего филистимский план использования богатырской силы плененного и ослепленного Самсона. Этому посвящена и одна из лучших сцен романа – попытка старого сарана переманить Самсона на свою сторону (гл. XXX. В яме), возможно навеянная перипетиями андреевского сюжета. (Галиал, брат Далилы, хочет сместить престарелого сарана с помощью Самсона: «Я возьму его силу! […] Что этот меч, который скользит по железу и ломается в руках: ты держал ли в руке вихрь, который вырывает деревья и разрушает города? В моей власти будет ураган. Одним его дыханием я подниму волны и опрокину финикийские корабли! Одним его дыханием я смету врагов филистимского народа и моих!»[12])
Любопытно, что и у Жаботинского, и у Андреева фигурирует персонаж с библейским именем Ягир (Яир). Правда, в «Самсоне назорее» это имя ассоциируется с Яиром из Галаада, одним из судей израильских (Суд. 10: 3–5), а в пьесе Андреева имя Ягир, вернее, его вариант, Ягаре-Оргим, восходящий к отцу одного из воинов Давида (см.: 1 Пар. 20: 5), носит тюремщик, охраняющий Самсона.
