Развернутую рецензию посвятил «Самсону назорею» известный критик Ю. Айхенвальд, указавший на отголоски современности в романе («из-за библейских завес выглядывающая современность»). Айхенвальд, однако, не считал роман Жаботинского совершенным. Главный пафос его рецензии сводился к тому, что писал его не художник, «а только очень умный и даровитый, очень культурный и знающий человек…»[33].
А. Седых (Я. Цвибак) сближает историю автора и его героя, рассматривая их как два одинаково интересные начала[34].
Реакция М. Горького на «Самсона» неизвестна, хотя у него был экземпляр романа, который отправила М. Будберг; см. ее письмо из поезда по пути из Берлина в Эстонию от 18 декабря 1927 г.: «Послала Вам „Самсон Назарет“ [sic]»[35].
Очень похоже, что «Самсона» читал М. А. Булгаков (см. об этом в примечаниях).
«Соратники» нередко вычитывали в романе поверхностные смыслы, воспринимая его прежде всего как рассказ о политической и военной борьбе евреев за Палестину. Так, в годовщину смерти Жаботинского тель-авивская газета «Амашкиф» напечатала статью одного из ближайших его единомышленников, И. Розова, который писал, в частности, что автор «Самсона» воспел «культ организованности, культ примитивной красоты и правды, культ дисциплины и „железа“ как средства защиты своих элементарных прав. […] Перечитывая теперь эту книгу, видишь в Самсоне прототип самого автора, а в драме молодого героя Нахуштана ощутимы черты бейтаровца, каким представлял его себе Жаботинский. Если бы все таланты, которыми Жаботинский обладал, превратились бы в волосы на его голове, то ему впору было бы заплетать из них косу, как это делал Самсон до того, как остригла его вероломная Далила. Сила Жаботинского была в сумме этих талантов, скрепленных силой веры»[36].
Политический дух современности подчеркивал в «Самсоне» и биограф Жаботинского Ш. Кац, писавший, что идейный фокус романа составляет «…жизнь евреев в галуте, их статус граждан второго или третьего сорта, при господстве и под властью любых капризов правящего народа, среди которого они жили, преследуемые, презираемые, беззащитные и не владеющие искусством или наукой самозащиты»[37].
Восприятие романа как литературной иллюстрации политической борьбы, которую вел Жаботинский-сионист, обедняет и примитивизирует смысл «Самсона». Столь же наивным выглядело бы и буквальное сопоставление с библейским сюжетом. М. Станиславский проницательно замечает, что история библейского Самсона, послужившая Жаботинскому основой для художественной модификации, начинается стихом, гласящим: «Сыны Израилевы продолжали делать злое пред очами Господа, и предал их Господь в руки Филистимлян на сорок лет» (Суд. 13: 1). У Жаботинского же нет ни Всевышнего, ни Его посланников, и все израильтяне, включая Самсона и его мать, изображены язычниками. Бог Израиля в их пантеоне существует как один из многих кумиров, и при этом они пользуются услугами левита, совершающего религиозную службу[38]. Условия, в которых родился и рос герой романа, пишет М. Станиславский, определили «национальную и культурную амбивалентность» Самсона, а также «неопределенность национального и религиозного происхождения», когда нельзя окончательно решить, «кто был его отцом: израильтянин или палестинец»[39]. Американский литературовед считает, что текст «Самсона назорея» «должен быть прочитан как один из многих декадентских романов на библейские темы, созданных в начале XX века и получивших вершинное воплощение в эпопее Томаса Манна „Иосиф и его братья“, а если иметь в виду еврейских авторов, то в заостренно полемической трилогии Шолома Аша»[40]. Не совсем понятно, как связывает автор между собой произведения этой весьма представительной группы (судя по именам Т. Манна и Ш. Аша, она имеет интернациональный характер), но мысль о том, что в случае с «Самсоном» Жаботинского мы имеем дело не с классическим историческим романом, а с литературным модерном эпохи fin de siècle[41], представляется достаточно законной и продуктивной.
С. 10.
