Глаз Няньки станут передавать друг другу, смотреть сквозь него вокруг и радоваться красоте белого света. А когда левый глаз придет в негодность, наступит черед правого. К тому времени ученик уже достаточно освоится в доме, чтобы исполнять все положенные работы на ощупь. И вот тогда-то, в вечной тьме, в неизбывной скорби и начнется его настоящее обучение…
Ничего этого пока не знает Ванятка, а потому радуется, увидев впереди огонек. Он уже выбился из сил, но прибавляет шагу. Он продрог и проголодался и почти не колеблется, когда выходит из бури к избе – покосившейся, почерневшей, поросшей осинками. Лишь одно окно у нее, совсем крошечное, забранное мутной слюдой. За слюдой пляшет пламя свечи. Оно здесь для него, только для него – те, кто ждет внутри, не нуждаются в огне.
И когда Ванятка, собравшись с духом, стучит в кривую замшелую дверь, свеча гаснет.
Кабачки лежали на почтовых ящиках чуть покачиваясь – видимо, их только что выложили на облупленный металл и шмыгнули обратно в квартиру.
Кира посмотрела на них и сгребла под мышку: никогда не понимала тех, кто выкидывал еду.
Дома она вымыла два плотных желтовато-белых овоща и разложила на столе, задумчиво вертя в руках нож: какой же выбрать? Один был длиннее, но тощее, другой – короче и потолще.
– Пат и Паташон, – вспомнила Кира старых комиков. – Сорока-воровка кашу варила, себя кормила…
Каждое слово сопровождалось тычком ножа в желтоватый бок. От этих тычков кабачки вздрагивали, покачивались и пузырились белесой сукровицей.
– Ни-че-ГО!
Нож уперся в длинного Пата.
– Что ж, – сказала Кира и рубанула кабачку хвостик. Овощ дернулся, закрутился по столу и упал на пол, расплескивая истекающую из раны жидкость.
Кабачковую кашу она ела, глядя в окно на двор. Сегодня там было тише, чем обычно. Два заводилы – жирный Мишка и тощий Глеб – сидели на карусели и бессмысленно крутились уже полчаса. Остальные дети хоть и вопили, но делали это не так громко, как с ними.
«Школа началась. – Кира зачерпнула еще ложку. – Двойки схлопотали».
Пару лет назад какой-то депутат построил именно в их дворе огромную игровую площадку, и теперь сюда стягивались дети со всех окрестных кварталов. Крики, визг, смех, плач проникали даже сквозь плотно пригнанные стеклопакеты. Даже на десятый этаж. Что творилось на первом – и подумать было страшно. Жильцы писали жалобы, просили перенести площадку, но все было тщетно. Нужно было только смириться.
Кира не заметила, как доела последнюю ложку каши.
На следующий день на почтовых ящиках появился еще один кабачок. Потом – сразу три.
– Баба Ганя! – сказала Кира, выворачивая от лифтов.
Соседка с первого этажа вздрогнула. Кабачок запутался в авоське.
– Я не знала, что у вас дача, – удивилась Кира.
– А, – ответила соседка, раскладывая кабачки на ящиках. – Родственники одаривают.
Затем баба Ганя бросила взгляд на прозрачный пакет в руках Киры, в котором виднелись кабачковые очистки, и растянула тонкие бескровные губы в странной улыбке.
– Вкуссссно? – прошептала она. – Приятного аппетита! – И пошаркала в свою квартиру.
На лавочке у подъезда чинно сидели трое школьников. Они тупо смотрели перед собой. Когда Кира прошла мимо, ей показалось, что она ощутила терпкий запах земли и свежий аромат овощной мякоти.
Баба Ганя выносила кабачки на ящики – Кира их забирала. Как-то раз ей удалось бросить взгляд в щель закрывающейся двери – и ей почудилось, что в темноте старой квартиры шевелилось что-то огромное, раскинув свои ветки-щупальца по стенам, а дальше по коридору чуть звенели колокольчики, будто маленькие человечки плясали в бесконечном хороводе.
Дети во дворе становились все тише. Кабачки – все вкуснее. Кира стала привыкать к этому безмолвному обмену с бабой Ганей. Та Кире – кабачки, а Кира… Кира не задавала вопросов. Потому что наступила зима, и кабачки должны были закончиться даже у самых запасливых бабыганиных родственников.
Кабачки пытались вывернуться из-под ножа, трепетали, когда Кира проводила по ним овощечисткой. В одном из них Кире даже как-то померещился растущий глубоко внутрь волос – но, конечно же, только померещился.
Как и ноготь.
Во дворе поселилась тишина. И в ней Кира, проходя по первому этажу, слышала из квартиры бабы Гани звон колокольчиков, топот извечного хоровода и ворчание чего-то огромного, колючего, всесильного и желающего только одного – покоя и тишины.
Кира смотрела в окно. Дети молчали. Они бессмысленно крутились на карусели, раскачивались на качелях, кто-то болтался на канате, неудачно засунув голову в петлю, и моргал, медленно поводя руками, не доставая ногами до земли. Две девочки лежали в песочнице лицом вниз, полузакопавшись в мокрый осенний песок. Подросток выводил рядом палочкой: «NГОЬР БЫЛ».
Кабачки за спиной Киры покачивались, постанывали и истекали сукровицей. Нож в ее руке подрагивал, а она думала, что сделать сегодня на ужин: кашу, запеканку, а может быть, нафаршировать?
– А если это был ты?
