Фильм начался с панорамы пустой площади, снятой под головокружительными углами. Камера раскачивалась, наплывала и отдалялась; картинка была темной и нечеткой. Камера опускалась на площадь, заполненную лежащими фигурами. Марк надеялся, что это сцена с куклами, но резкость улучшилась, и он понял, что это люди.
Они лежали беспорядочно, друг друга не касаясь, но создавая смутно уловимый узор. Двигались, трепетали серыми пятнами. Камера резко наехала и сфокусировалась на одной из фигур. Еще рывок – крупный план головы, которую клевали голуби.
Мужчина – явно муляж, но Марку стало не по себе, – был мертв, голуби ковырялись клювами в его глазницах, рвали губы и щеки. Рот муляжа был разинут в последнем крике. Изображение расфокусировалось, но тошнотворный эффект никуда не делся.
Ладони Марка вспотели. Он закрыл и открыл глаза.
На экране была новая сцена. Череда кадров: деревянные двери, металлические, пластиковые, двери с номерами и без, двери с глазками, с доборами, с остеклением, двустворчатые двери, раздвижные, двери в засохших пятнах. Все они были закрыты. Они наполняли мир, наполняли маленький кинозал, мелькали перед глазами все быстрее и быстрее, переходили из позитива в негатив. У Марка закружилась голова, рот наполнился кислой слюной.
Двери исчезли, их сменил крупный план волосатой руки, по которой полз красный слизень.
Марк зажмурился.
Слизень продолжил движение под опущенными веками. Сотни слизней, ползущих в подвал по старой рассохшейся двери, которая захлопнулась перед лицом семилетнего Марка. Он кричал, дергая за ручку, кричал и давился слезами, но дверь не поддавалась. В подвале было темно и страшно до рези в животе. Пальцы соскользнули, он зашарил руками по занозистой поверхности. Завопил, наткнувшись на слизкие тельца. Он забрался на ящик и потянулся к окошку – постучать. В нише прятался голубь. Он клюнул Марка в тыльную сторону ладони, напугав до смерти…
Марк открыл глаза и вернулся в затемненный зал.
Бешено стучало сердце. На экране мелькали мутные кадры, слышалось бормотание, всхлипы. Действие происходило на темной лестнице с мерцающими лампами. По ступенькам, извиваясь, ползли люди, их лица были темны и зернисты, отчего казались сплошными провалами, огромными черными ртами.
Это был плохой фильм. Даже не фильм, а набор сцен, которые расшатывали сознание. Марк видел птичьи лапы, скребущие по бетону; видел кричащие лица мертвецов; видел стекающую по дереву слизь. Сцены сменяли друг друга по кругу. Камера пьяно моталась из стороны в сторону. Из динамиков лились скулящие вопли.
Марк запрокинул голову. Мышцы шеи горели огнем, будто он безудержно тряс головой несколько дней.
Что-то холодное и скользкое коснулось его кисти, и Марк одернул руку.
– Ты чего? – спросила Катя.
– Извини…
По экрану бежали титры.
Из темноты надвинулась билетерша.
– Не спешите. Там еще сцена будет. Даже две.
Титры прервались новым кадром: быстро моргающий зеленый глаз с кровавой слезой.
Билетерша вцепилась себе в лицо пальцами и раскачивалась вперед-назад.
Титры пошли в перемотке, остановились.
Последняя сцена свела Марка с ума.
Есть булочки с корицей Аня любила, а вот готовить – нет. Поэтому всегда, когда чувствовала голод, грусть или веселье, заказывала их. Доставка быстрая, булочки вкусные, настроение отличное.
Курьер, высокий, в натянутой на бугристые мышцы футболке, завораживал. Тем более что мотоциклетный шлем, усиливая интригу, так и не снял.
Получив благоухающий корицей пакетик, Аня кокетливо сказала «спасибо» и пожалела, что накинула поверх короткой сорочки безразмерный старый халат. За блеском стекла мотошлема сквозь свое отражение она увидела горячий взгляд.
Вожделенный заказ и на следующий день привез тот же курьер в черном шлеме. Аня чуть замешкалась у двери, чтобы подольше побыть с ним наедине.
Ей нравилось, что к необходимому заряду положительных эмоций от булочек с корицей теперь прилагался и курьер с мускулистыми руками. Жаль, не всегда приезжал именно он. Но теперь Аня каждый вечер, прежде чем оформить заказ, наводила марафет и наряжалась в соблазнительные сорочки и халатики.
В погоне за желаемым декольте на кофтах и сорочках становились все глубже, а сдобренная ежедневными булочками грудь готова была вывалиться наружу.
То, что талия теряет форму, а шорты трещат по швам, Аня предпочитала не видеть.
Она и не заметила, как появилась одышка, а сама она стала сдобной, как любимая булочка.
С трудом натянув на пышную грудь пеньюар, дрожащими руками Аня оформляла заказ.
Минута шла за минутой, тиканье часов раздражало. Как и въевшаяся в бедра резинка трусов. Мелькнула азартная мысль, от которой краска разлилась по лицу, шее и части декольте. Причмокнув, Аня кивнула себе в зеркало и, пыхтя, стянула нижнее белье.
Звонок в домофон громом прокатился по квартире. Аня икнула и, услышав искаженное шлемом «доставка», задержала в легких побольше воздуха и томно прошептала:
– Открываю…
