Мама, порубленная на части – иначе не помещалась в узкий аквариум, – издали походила на обыкновенного сомика, позеленевшая, истонченная и поросшая мхом. Ее волосы осклизли и слиплись, как водоросли. Правда, аквариумные рыбки, с мамой соседствовавшие, одна за другой всплывали вверх брюхом. Яд из нее сочился даже после смерти.
Даня и Ляля, друзья детства, покоились вместе – в большом аквариуме, надежно скрепленные проволокой. Их оголенные разложением лица окрасило несмываемое водой изумление.
«Не доверяй тому, у кого есть хобби».
Вита остановила взгляд на последнем – пустующем – аквариуме.
Весенний день заржавел. В окно лился запах сирени и детский смех.
Вита содрала с Марка кожу на груди, животе и на бедрах, стараясь воспроизвести темные полосы на чешуе рыбки. Взяв топорик, Вита отсекла Марку ноги по колено. А то рыбке будет тесновато. Затем отделила и кисти рук, иначе не сойдет за оттопыренные плавники. Вита аккуратно приклеила конечности Марка к стенкам аквариума – так эффектнее смотрится. Как будто Витрувианского человека скрестили с глубоководным. Вита залюбовалась.
Марк умер, разинув пустой рот, – Вита заблаговременно вырезала парню язык. Шлепание окровавленными губами до сих пор ласкало слух. Кровь на щеках Марка сделала окрас убедительнее. Ни дать ни взять – рыбка, выброшенная на сушу.
– Бедняжка! – Вита изрыгнула дребезжащий смешок.
Девушки в сети разные попадаются. Некоторые бабушек своих убивают. Или собирают марки.
А другие делают из людей рыб.
Тюлевый апогон получился на славу.
Вита помедлила, слушая детский смех и вдыхая густой аромат сирени.
Прежде чем пустила воду в затрупленный ею аквариум.
Помню, когда я увидела тебя, сразу подумала: тебе бы я отдала свое сердце. Прямо в руки, вытащила бы из реберной клетки и – вот, держи! Осторожнее. Оно скользкое. Сможешь?
Но ты так улыбался и так тепло смотрел на меня, что я не осмелилась спросить это вслух. Мы шли по улице, пили кофе, потом чай – уже дома, на моей кухне. Ты продолжал улыбаться, а у меня все таяло внутри. Я все смотрела на твои длинные пальцы, сжимающие чашку – мою старую чашку, с отколотым краем и истершимся цветочным узором по краю. Я исподтишка наблюдала, как ты подносишь ее к губам, и думала: хочу, чтобы ты кричал мое имя. Какая пошлая, но обжигающая фантазия! Не припомню, чтобы раньше со мной такое случалось. Мы ведь только познакомились. Я боялась, что ты допьешь чай и уйдешь, но ты остался. Помог вымыть посуду и расставить на полке. Будто невзначай коснулся меня плечом. Я слышала твое дыхание, такое частое и взволнованное. Может, все-таки позволить тебе уйти? Растянуть это восхитительное ожидание. Этот момент неопределенности. Горячо-холодно. Я холодная. Ты горячий. И наоборот.
Но потом ты разбил мою чашку. Ту самую, со сколом на ободке. Протирал вафельным полотенцем, так медленно, бережно. Это меня загипнотизировало. А потом – бах! Осколки разлетелись по кухне. Как жаль, подумала я и расстроилась. Все-таки это была моя любимая чашка. Хоть и старая. Я хранила ее, чтобы помнить. Всегда важно оставлять что-то, чтобы удержать хорошие воспоминания. В этой чашке были как раз такие.
Настроение испортилось. Но тут ты прижал меня к себе, поцеловал, начал извиняться. И я поняла, что не хочу ждать. Я хочу новое воспоминание. Пусть все случится сейчас, прямо здесь, посреди осколков.
Ты действительно кричал мое имя, и это было восхитительно. Кричал его так громко, как я хотела. Это будет прекрасное воспоминание. Я сохраню каждый момент, каждое прикосновение, каждый вдох и выдох. Твои теплые, согревающие глаза. Застывший в крике рот. Свет от лампы падает так, что режет профиль пополам. Что-то в этом есть – разделить твое безглазое лицо на две половинки. По отдельности они будут смотреться лучше.
Потом я расставлю банки с трофеями на полке и стану любоваться деталями. Теми, что помогут не забывать тебя как можно дольше. Жаль, в банку нельзя спрятать дыхание. Или биение сердца. Или такое милое виноватое выражение лица. Зато о нем напомнит порез от осколка чашки на твоем безымянном пальце. Эту банку я поставлю в центре и буду часто на нее смотреть. Твои руки очень нежные. И такие красивые под стеклом. Слишком красивые, чтобы быть сильными. Боюсь, ими ты не смог бы удержать мое сердце.
– Какой фильм? – спросила Катя.
– «Реальные эпизоды». Арт-хаус.
О фестивале авторского кино Марк узнал всего двадцать минут назад. Забежал в кинотеатр, выбрал ближайший сеанс в VIP-зале. В кассе его попросили заполнить странную анкету: перечислить фобии. Он честно вписал: запертые двери, голуби, слизь.
– Проходите, – сказала билетерша. – Первый ряд, третье и четвертое места.
Зал был маленький: три ряда по шесть кресел.
– Домашний кинотеатр! – Катя скинула сандалии, опустила спинку кресла в положение полулежа.
Билетерша задернула темно-красные занавеси. Погас свет.
Марку показалось, что он слышит треск пленки в аппаратной. Пленка? В двадцать первом веке?
