– Много лет проработав здесь, – снова монотонно зажурчал он, – я усомнился в том, что в этом печальном Павильоне хранятся именно законсервированные, так сказать, гнусности. Я не силён в логике и не ручаюсь за абсолютную правильность своих выводов, но, простите меня, что же это за гнусности такие, если они многократно тиражируются вашими земляками из поколения в поколение? Понимаете, что я имею в виду?
«Фанатик какой-то, – тоскливо подумал я и вспомнил о диковинной бутылке, прихваченной монстрами. – Лучше бы вином угостил!».
– Уверяю вас: от частого употребления и повторения они лишились ореола необычности, перестали быть экзотикой и, следовательно, потеряли право называться гнусностями, – ответил за меня Лукафтер, жмурясь, как кот на солнечной завалинке. – Что вы на это скажете, мой юный друг?
Я пожал плечами, мельком отметив, что у старичка действительно не всё в порядке с логикой.
– Ну, не знаю. Во-первых, я не столь юн, как вам кажется. А во-вторых, лучше один раз увидеть, чем…
– Один раз! – перебивая меня, патетически вскричал Лукафтер. – Да что вы такое говорите, слепец! В том-то и дело, что вы видели это десятки, если не сотни и тысячи раз!… – А-а-а, – вдруг торжествующе протянул он так, как если бы уловил на моём лице тень молчаливого одобрения своим полубезумным филиппикам, хотя я не дал старикашке ни малейшего повода для поспешно сделанного вывода, – это как раз укладывается в рамки моей теории! – Воспользовавшись тем, что моя безрукавная куртка была расстёгнута, Лукафтер ухватился за пуговицу рубашки – рубашки не своей, а той, которая находилась дальше от его тела.
«Всё, пропал!» – подумал я, понимая, что от доморощенного философа-мизантропа так скоро не отделаться. Оставалось надеяться на пировавших в холле монстров, в один миг могущих прервать наши псевдофилософские диалоги. Однако на бесконечной ленте элеватора должно поместиться бесконечное количество бутылок.
– Какие такие слова? – ошалело пробормотал я, машинально склоняя голову к желтоватой руке Лукафтера, терзающей мою не повинную в человеческих гнусностях пуговицу. И тут отметил, что одной пуговицы на рубашке не хватает. Это означало только одно: подобранная в лифте пуговица была моей собственной. Странно, я не слышал её падения, но может, виной тому хлюпавшие байпасы конвоиров?
Не переставляя забавляться с пуговицей, Лукафтер снова начал открывать рот.
