— Ух ты какой осведомлённый! — ёрнически прокомментировал Лапец и незаметно от остальных больно саданул меня большим пальцем правой руки под рёбра.
Хенда оторвалась от бумаг и, ухватив карандаш обеими руками, пристально посмотрела на меня.
— А вот почему, — злорадно проговорила она. — Если после назначенной тебе Эстафеты ты снова будешь верещать «По какому праву, по какому праву?!» и добровольно не согласишься начать жизнь с точки своего первого знáчимого грехопадения, тебя незамедлительно направят на Большой Эллипс. Это вроде Эстафеты, только наоборот. Перемена ролей. В отличие от Эстафеты, на Эллипсе тебя имеют право сразу убить, — она сделала многозначительную паузу и повернула карандаш в горизонтальное положение. — А не убьют — будут мучить и пытать до тех пор, пока ты не состаришься и не умрёшь. — Карандаш в её руках снова встал вертикально. — Но лучше сразу, сам понимаешь… — Хенда криво улыбнулась и заговорила с нарастающим остервенением: — Кроме Эллипса, тебе могут предложить Потенциальную Яму, где ты просуществуешь в абсолютном бездействии и безвременье столько, сколько отмерит тебе судьба. Некоторые утверждают, что Яма будет похлеще Эллипса. Впрочем, увидишь сам. Но во всех случаях, кроме варианта с Эстафетой, ты закончишь свой путь трупом. — Хенда вдруг с треском переломила карандаш. — Повезёт тебе — твои мощи выбросят назад, не повезёт — захоронят здесь. Имей в виду: похороны нынче дороги, а межпространственная переброска стократ дороже… А похороны у нас, я тебе скажу, — начала она после паузы, но внезапно лицо её неузнаваемо исказилось в страшной гримасе. — Что ты так смотришь на меня, пакость паршивая?! — с перекошенным ртом завизжала Хенда громче, чем ревёт тифон океанского лайнера.
Обломки карандаша полетели мне в лицо.
— Вон отсюда! — злобно прошипела Хенда и с треском захлопнула необезжиренный гроссбух.
Мы возвращались в родильную, так сказать, палату в полном молчании. Сконцентрировав остатки психической энергии и варьируя режимы, я пытался снять блокировку, пытался, по образному выражению карлика, «пробить изоляцию» и стать прежним Ольгертом Васильевым. Всё было тщетно. Душа моя, зажатая в невидимом чужом кулаке, казалось, потеряла связь с телом. Я едва не плакал от обиды: мой верный «спиттлер» бездарно ржавел в перевязи, не желая идти мне в руки! Я догадывался, что меня блокирует не только Лапец — здесь чувствовались ещё два-три чьих-то блока. И уж совсем бесспорной выглядела мысль о том, что вонючий карлик не мог единолично принять странное решение не отбирать у меня оружие и не выпотрошить карманы. С другой стороны, чего аборигенам бояться пистолета, если меня спеленали в своеобразную смирительную рубашку? Они сильны, могущественны и уверены в себе. Почему бы не предположить, что меня хотят сделать бессловесной пешкой в какой-то местной потехе с элементами острых ощущений? Да, собственно говоря, им, таким прозорливым, должно быть известно, что и без «спиттлера» я умею творить маленькие чудеса. Неожиданно мне подумалось, что оружие является неким символом, играет не известную, не понятную мне ритуальную роль. Я чувствовал, что эту пришедую из подсознания отвлечённую, малозначающую саму по себе мыслишку следует пристегнуть к другой, и тогда странная ситуация прояснится. Но эту другую мысль я так и не сумел генерировать, что повергало меня в уныние.
Лапец тоже был не в настроении. По словам Вомб и Хенды, ему предстояло катиться каким-то там клубком. Что сие означало, я понятия не имел, но видел, как сильно это удручает карлика. Едва мы оказались в палате Вомб (или, правильнее будет сказать, в моей), Лапец выплеснул все свои сомнения и страхи на меня. Разумеется, я опять не сумел перевести кулачный монолог длиннорукого карлика в активную двухстороннюю беседу и принужден был исполнять роль одетой сборщиком налогов резиновой куклы, которые стоят в салонах психофизической разрядки. Кстати, вход туда далеко не бесплатный, а Лапец сорвал на мне зло, не потратив ни гроша. И всё-таки в карлике было больше злости, чем силы, поэтому он хотя и наставил мне синяков и шишек, но так и не выбил ни одного зуба. На этот раз Вомб и пальцем не пошевелила, чтобы меня защитить, со странным выражением лица наблюдая за избиением, если можно так выразиться, будущего младенца. Истекая вонючим, как секрет скунса, потом и сипло дыша, злобный карлик наконец оставил меня в покое.
Между тем моя патронажная медсестра начала готовить стоявшую вдоль стен диковинную технику к демонстрации новых, надо полагать, не менее фантастических чудес. Пробегавшие по её лицу тени недвусмысленно анонсировали предстоящий фильм ужасов. Свежепобитый, с дрожащими поджилками, я ожидал очередного морального и физического избиения.
