Самый далёкий тыл полностью

Когда мама потребовала, чтобы я не появлялся больше на барахолке, я начал искать другие возможности подработать. Пацаны с барахолки сказали мне, что Виктор Марков, мой бывший хозяин, куда-то исчез, и что НКВД обыскало все закоулки барахолки, ища Маркова, и Генку-цыгана, и ещё третьего гада, который был с ними в подъезде нашего дома, когда они хотели убить меня. Я не знаю, что случилось с бизнесом Маркова, но я уверен, что кто-то уже занял его место в воровстве товаров с американских кораблей и их перепродаже.

Я думал и думал, что же я должен теперь сделать, чтобы я мог подкалымить без риска угодить в тюрьму. Я знал, что законный бизнес всегда платит меньше, чем незаконный, но я не мог нарушить слова, данного маме.

В общем, после головоломных размышлений я отправился на вокзал. Позади вокзала, в дальнем углу замусоренного пустыря, пересечённого железнодорожными рельсами, находилось уродливое грязное здание, вокруг которого стояли десятки керосиновозов. Здание было окружено двумя рядами колючей проволоки.

Было раннее утро. Длинная очередь телег, запряжённых истощёнными лошадьми, тянулась метров на триста вокруг ограждения. На телегах тесно друг к другу стояли огромные побитые и помятые бочки. Небритые мужики, такие же помятые, как и их бочки, стояли под вывеской «НЕ КУРИТЬ!», курили, пили самогон и громко матерились. Они ждали открытия ворот, чтобы наполнить свои бочки керосином.

Телег было ровно двадцать. Почему, спросите вы, их было двадцать, а не, скажем, тридцать или сорок? А потому, что начальство в Отделе снабжения горючим поделило Владивосток на двадцать районов и поручило двадцати владельцам керосинных телег развозить горючее по своим районам. Как эти счастливцы получили такую шикарную работёнку, никто не знал. Наверное, подмазали кого надо, не иначе.

Я брёл вокруг ограждения, ища тётю Настю. Она тут единственная женщина среди толпы мужиков. Мы с ней друзья, тётя Настя и я, несмотря на разницу в возрасте – мне четырнадцать, а ей лет пятьдесят. И вот что важно – она моя, так сказать, должница.

Прошлой зимой она появилась со своей телегой, запряжённой тощей кобылой, в нашем дворе и начала кричать на весь двор: «Керосин! Граждане, керосин!». Голос у неё такой же громкий, как у знаменитого диктора Левитана, который читает каждый день по радио последние известия и которого знает вся страна. Тётя Настя – здоровая мускулистая женщина, и её боятся все бабушки, дедушки и пацаны, которым она наливает керосин в вёдра и кастрюли. Мишка наполнил ведёрко керосином, приволок его домой и говорит мне:

– Ты знаешь, тётя Настя плачет.

– Плачет?

– Да. Что-то случилось с её кобылой.

Я глянул через окно. Тётя Настя стояла на коленях перед лошадью, держа её переднюю ногу в своих руках и вытирая слёзы. Я подошёл к ней и стоял молча, глядя, как она поднимает одну лошадиную ногу за другой, проверяя, целы ли подковы. Она повернула ко мне лицо, залитое слезами.

– Господи, что же мне делать!.. Подкова у Мамки полностью стёрлась… У меня нет денег на новую подкову… Где их взять?!

(Мамкой зовут её несчастную кобылу).

Я знал, что новая подкова стоит кучу денег. Мой друг, безногий Борис, берёт буханку хлеба за одну подкову, которую он выковывает в своей мастерской. Двухкилограммовая буханка на нашем рынке – это целое состояние.

Не могу я выносить женских слёз. Я закалённый парень, но женские слёзы наводят на меня панику.

– Тётя Настя, погодите реветь, – сказал я. – Подождите минутку.

Я побежал домой, схватил свой рюкзак и вернулся к плачущей тёте Насте.

– Поехали, – сказал я, забираясь в её телегу.

Она не стала ничего спрашивать. Два километра до барахолки мы проехали в полном молчании.

Бедная бесподковная Мамка остановилась перед жилищем безногого Бориса. Три донельзя грязных Борисовых пацана играли в футбол на изломанном тротуаре перед мастерской.

– Подождите здесь, – сказал я тёте Насте и спрыгнул с телеги.

Через десять минут я вышел из мастерской Бориса, держа в одной руке заветную подкову, а в другой – пустой рюкзак. Подкова обошлась мне в двадцать пачек сигарет Лаки Страйкс. По ценам барахолки два килограмма хлеба равны двадцати пачкам американских сигарет.

***

Вот так я и был нанят благодарной тётей Настей, и сейчас я езжу на её телеге и кричу через мегафон: «Керосин! Граждане! Керосин!», и открываю кран, и наполняю вёдра и кастрюли, подставляемые дедушками, бабушками и пацанами, стоящими в очереди и протягивающими мне свои карточки на горючее.

Каждый человек в тылу получает от властей карточки на всё – на хлеб, молоко, маргарин, мясо или рыбу, сахар, соль, рис или гречку, керосин и уголь…

Глава 22. Алекс. Владивосток. Июль 1943 года.