Он сам не помнил себя, когда со стоном откинулся на спину, на траву рядом со смятым плащом и разбросанными фруктами, и невольным, заученным жестом вскинул руки над головой, когда Риверте потянул его рубашку, стаскивая её ему через голову. Уилл тут же сцепил руки в замок у него на шее и поцеловал его - сам, так жадно, так нетерпеливо и почти зло, что поразил этим сам себя. Риверте вздохнул ему в губы, кажется, слегка удивлённо, как будто и сам не ждал от своего любовника такой страстной, жгучей обиды - и, кажется, хотел что-то сказать, но Уилл вцепился пальцами ему в волосы, натянув густые чёрные пряди с яростной силой, до боли, и заглушил так и не сказанные слова, протолкнув свой язык в приоткрытые губы Риверте. Нельзя было понять уже, кто из них кого целовал, кто из них кого притягивал к себе - их жажда, их голод, их тоска друг по другу была одинаковой, и осознание этого наполнило Уилла таким огромным чувством, что ему показалось, сейчас его грудь разорвётся в клочья. Он выпустил волосы Риверте и с силой провёл ладонями по его шее и плечам, стиснул его предплечья, заставляя их сцепиться у него на талии крепче, и неистово вжался промежностью ему в бедро, втискиваясь стремительно твердеющим естеством в тёплую твёрдую плоть.
- Возьми, - пробормотал Уилл, когда губы Риверте оставили его рот и стали спускаться ниже, по подбородку, по шее к ложбинке между ключицами. - Возьми меня... я не могу...
Он не мог больше ждать, не мог терпеть, настолько, что даже договорить у него не было сил. Его задний проход сжимался и разжимался, судорожно, инстинктивно, там всё горело в предвкушении твёрдой могучей плоти, которая заполнит его чувством безграничного, слепого восторга, ярче и красочнее которого он ничего не знал. Но Риверте не торопился - он будто не слышал сбивчивый шепот Уилла, будто не замечал его нетерпеливых, лихорадочных прикосновений. Он целовал его кожу, горячую, скользкую от пота, кое-где уже поколотую острыми стебельками травинок, он проводил большими мозолистыми ладонями по его бокам, гладя пальцами рёбра, выступившие под кожей, когда Уилл выгнулся, упираясь теменем в землю. Он застонал, когда рука Риверте скользнула ему под спину и провела вниз, забираясь под ткань штанов, пока другая быстро и умело ослабляла на нём пояс. Уилл нетерпеливо дёрнул ногами, торопясь избавиться от штанов - и подкинул бёдра, когда его напряжённый член оказался под ладонью Риверте, толкнулся, чуть не плача от невыносимого желания, и лихорадочно, как в бреду, нашарил его член, всё ещё скрытый за бархатной тканью.
- Пожалуйста, пожалуйста, - не слыша и не понимая, что говорит, всхлипывал Уилл; теперь он уже не требовал, он умолял, не замечая, что по лицу струятся слёзы, не чувствуя, как тёплые пальцы утирают их, не слыша мягкого голоса над собой, растворившегося в звенящем летнем воздухе, когда Риверте наконец развёл его ноги и дал ему то, чего Уилл хотел больше всего на свете.
Дал ему почувствовать, что он здесь, что он рядом.
- Ты ведь не уйдёшь? - спросил Риверте, двинувшись в него. Уилл вцепился руками ему в плечи и ткнулся лбом в его шею, хрипло дыша, насаживая себя на него так сильно, как только мог, чувствуя его в себе так глубоко, как никогда раньше - но он всё равно хотел глубже, ещё глубже, хотел, чтобы Риверте потерялся в нём и никогда не нашёл дороги назад.
- Не уйдёшь? - упрямо повторил Риверте, и Уилл нетерпеливо застонал, ударив его кулаком по спине, когда он медленно, мучительно медленно двинулся из него - а потом снова в него, так осторожно, что это сводило с ума.
- Скажи. Уильям, скажи это. Скажи, что никогда не уйдёшь.
Зачем это, боже, ну зачем тебе это сейчас, ты же и так знаешь, подумал Уилл, а вслух прохрипел:
- Трахните меня, сир, иначе я вас убью.
- Ты невозможен, - прошептал Риверте ему в волосы и взял его, глубоко, томительно, сладко, безумно, бесконечно хорошо, и Уилл кричал от муки и облегчения, пока тёплая ладонь вжимала его лицо в мокрую от пота мужскую шею.
Потом он лежал, задыхаясь, на своём плаще, откинув голову на вытянутую руку Риверте и чувствуя его предплечье под своим затылком, пока другая рука графа слегка поглаживала его забрызганный семенем живот. Уилл никак не мог отдышаться, он даже говорить не мог, да и не хотелось, и он просто лежал, глядя полуприкрытыми глазами на солнце, и думал, что это место всё-таки оказалось не как бы раем, а раем - без всяких "как бы".
- Я мало того, что бессердечная скотина, - сказал Риверте, не переставая поглаживать его живот, - так ещё и безмозглый осёл. Я совершенно забыл, что в двадцать три года мужской организм имеет несколько иные потребности, нежели в тридцать пять. Уильям, вы что, даже самоудовлетворением всё это время не занимались?
- Нет, - Уилл был так счастлив, что даже не смутился от этого бесцеремонного вопроса. - В Священных Руадах сказано, что это грех.
