- Странно, что вы заговорили об унижении, - произнёс он, не отрывая от лица Уилла этот непостижимый взгляд. - Я не просто так начал разводить всю эту, как вы сказали, демагогию о долге и обязанностях. Я хороший полководец, Уильям. Это то, что я умею делать. Чтобы иметь возможность делать это, я должен быть хорошим придворным и вассалом. И хорошим другом. И хорошим хозяином своим людям. Я стараюсь быть хорошим господином, и, я думаю, ты признаешь, я трачу немало усилий, чтобы быть хорошим любовником. И стараюсь быть хорош во всём, за что берусь, а раз так, то и хорошим мужем я должен быть тоже. Иначе я не смогу себя уважать. А ведь невозможно исполнять свой долг, утратив уважение к самому себе, равно как уважение тех, кто тебе дорог. Уильям, подумай сейчас хорошенько и ответь - если бы я, как ты надеялся и ждал, стал бы уделять тебе то внимание, что и раньше, не считаясь с присутствием Лусианы в моём доме - разве ты счёл бы это правильным? Ты бы хотел, чтобы я обнимал тебя на её глазах, чтобы продолжал приходить к тебе по ночам, чтобы я называл тебя тем, кто ты есть, в её присутствии? Ты хотел бы, чтобы в мою брачную ночь - проклятье, в её брачную ночь, Уилл - я оставил её и пришёл в твою постель? Ты бы стал меня после этого уважать больше, чем прежде? Или, может быть, всё-таки самую чуточку меньше, а?
Уилл слушал его, чувствуя, что дышать становится всё труднее. Голова у него шла кругом. Голос, который он слышал, был твёрдым, ясным, в нём не было ни осуждения, ни вины, и всё же Уилл чувствовал, как необъяснимый, невыносимый стыд захлёстывает его с головой. Конечно. О Господи. Ну конечно. Он прав. Всё, что он говорил сейчас, было правдой. Просто Уиллу в его ревности и оскорблённом самолюбии было недосуг подумать про то, как всё это может выглядеть со стороны.
- Она ведь не хотела за меня, - продолжал Риверте; Уилл хотел сказать ему, что хватит, не нужно больше, он всё понял, но ему не хватало слов, и Риверте говорил, глядя теперь не в лицо ему, а поверх его плеча. - Она тоже пошла на сделку от безысходности, и, говоря начистоту, её западня куда неприятнее моей. Для меня Аленсия - просто ещё один кусок мяса, который мне не терпится запихнуть в мою ненасытную пасть. Лусиана же заботится о той, кого любит. Она и так унижена всем этим - и разве смею я унизить её ещё больше, выставляя напоказ свой образ жизни? Я могу делать это на глазах сианских пустозвонов, потому что на их мнение и отношение мне решительно наплевать. Но показывать ей двусмысленность её положения, заставить её чувствовать его ещё острее и глубже... это было бы немножечко слишком жестоко, вам так не кажется, Уильям?
Он снова перешёл на привычное "вы" и не менее привычное "Уильям", но Уилл едва заметил это. Ему щипало глаза, и он отчаянно боялся, что в них вот-вот блеснёт предательская влага. А говорить Риверте, что-де ему в глаз залетела соринка, было бы совершенно бесполезно.
Так что он справился с собой и сказал - всё равно слишком хрипло:
- А то, что вы делаете со мной - это не жестоко?
- Жестоко, наверное, - легко согласился Риверте. - Но вы ведь, в отличие от Лусианы, со мной не по нужде, а по своей собственной воле. Кроме того, я всегда обращался с вами дурно, а вы терпели, и этим меня разбаловали. Я забрал себе в голову, что вы стерпите всё, что бы я ни вытворял по отношению к вам, и всё равно останетесь со мной. Ведь останетесь?
В последних словах прозвучала едва скрываемая тревога - а может, Уиллу слишком хотелось, чтобы она там звучала. Он опустил голову, пытаясь хоть как-то скрыть огонь, сжигающий его лицо, и дымку, заволокшую его глаза. Он вздрогнул, когда пальцы Риверте осторожно легли ему на подбородок и подняли его. Они были теперь на расстоянии ладони друг от друга - на расстоянии поцелуя. Надо отодвинуться от него, подумал Уилл. Я должен. Я мешаю ему, я не подхожу к его жизни, я ему не ровня...
Он не мог. Просто не мог. Он так долго ждал этого прикосновения и так по нему истосковался.
- И что теперь? - сипло спросил Уилл, помутневшим взглядом шаря по склонившемуся над ним лицу, такому любимому, такому родному лицу.
Пальцы, держащие его подбородок, задумчиво провели по его челюсти, скользнув оттуда вверх по щеке.
- Теперь, - проговорил Риверте, - я полагаю, мы предадимся очаровательному, пылкому и незабываемому разврату под этим чудесным деревом рядом с этой чудесной рекой. И пусть наши лошади нам завидуют.
И они сделали это.
И Уилл понял, что на самом деле даже вообразить не мог, до чего по нему скучал.
