Павлов, как говорят в таких случаях, поплыл. От его былой бравады не осталось и следа. Он понял, что этот мальчишка-чекист взялся за него всерьез. И еще тот, незнакомец в пятнистой форме… И откуда они все о нем знают?
– Да, такой разговор у меня с генералом Мерецковым был, – нехотя произнес Павлов, – кажется, это произошло в январе 1940 года в Райволе.
– Ну, а как насчет «нам хуже не будет»? – не унимался Абакумов.
– Я понял, что ни мне, ни ему не будет хуже от того, что победят немцы, – обреченно признался Павлов, – только и тот разговор был во время выпивки, когда у нас языки развязались. Сознаю свою вину…
Это стихотворение прочитал тот, «пятнистый». Павлов от неожиданности поперхнулся, а Абакумов так же неожиданно рассмеялся.
– Нет, гражданин Павлов, если бы дело было в одной пьяной болтовне, – продолжил неожиданно ставший серьезным незнакомец, – хотя в народе говорят: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке». Однако отвечать вам придется за вполне реальные преступления, совершенные вами в бытность командующим Западным Особым военным округом.
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – усталым голосом сказал Павлов.
– Мы хотели бы узнать, – Абакумов снова заглянул в лежащий на столе документ, – почему 19 июня были увезены в Минск на поверку все оптические приборы, вплоть до стереотруб, гаубичного полка 75-й дивизии 4-й армии? Почему вы, гражданин Павлов, прилетев 20 июня в район Гродно вместе с командующим ВВС округа генералом Копцом для проведения инспекции истребительного 122-го авиаполка, приказали снять с самолетов оружие и боеприпасы и разместить их в капонирах.
– Это приказал не я, а генерал Копец, – попытался оправдаться Павлов.
– Допустим, что это так, – ответил Абакумов. – Но вы должны были понимать всю преступность такого приказа. А вообще-то с авиаторами тоже надо бы как следует разобраться… Но это потом, потом…
Но ведь не генерал Копец сделал так, что боевая техника в ЗапОВО была обеспечена горючим лишь на четверть от необходимого количества, а остальное горючее хранилось аж в Майкопе? Или по вине генерала Копца приграничные УРы оказались небоеспособны – из планируемых к постройке 590 оборонительных сооружений в наличии лишь треть?
– Да, в отношении строительства УРов я допустил со своей стороны преступное бездействие, – похоже, что Павлов, поняв, что отпираться бессмысленно, решил проявить «деятельное раскаяние». – В результате моей бездеятельности УРы к бою готовы не были. Также я допустил беспечность с выдвижением войск к границе.
Но поймите, я не предатель, и все, что мною сделано – результат моего легкомысленного и не всегда правильного отношения к моим прямым служебным обязанностям.
– А почему вы не хотите вспомнить о ваших беседах в Испании с тем же генералом Мерецковым, который был у вас старшим военным советником, – снова подал голос «пятнистый», – не вы ли тогда впервые заговорили с ним о неправильной политике партии и правительства в отношении Красной Армии? Не тогда ли Мерецков намекал вам о наличии среди комсостава РККА заговорщической организации, которая ставит перед собой задачу сменить негодное, с их точки зрения, руководство Красной Армией: «Вот приедем мы домой, – говорил вам Мерецков, – нужно и тебе работать заодно с нами»…
– Вы и это знаете, – обреченно сказал Павлов. – Хорошо, дайте мне бумагу и карандаш, я готов написать вам явку с повинной…
– Поздно, гражданин Павлов, поздно, – Абакумов сел за стол и начал перебирать бумаги в своей папке. – Впрочем, в камеру вам принесут письменные принадлежности…
Утренний воздух второго дня войны был пропитан запахом смерти – жуткий букет, состоявший из вони сгоревшего пороха и сладковатого аромата паленой человеческой плоти. Через полчаса взойдет солнце, в небо взлетят сигнальные ракеты, загрохочет артиллерия, и военная машина снова тронется с того самого места, где она остановилась вчера вечером. Обе стороны провели эту ночь в опасениях и тревогах.
РККА еще не имело боевого опыта. Весной были уволены в запас бойцы – участники Финской войны. И теперь бойцов и командиров, впервые оказавшихся под огнем, бил нервный мандраж, а закончившийся самый длинный день в году показался им бесконечным. Это потом, когда они привыкнут к выстрелам, взрывам и смерти, все им будет нипочем. А сейчас, теряя товарищей, с трудом сдерживая себя, чтобы не закрыть глаза и не спрятаться на дне окопа, они учились отражать вражеские атаки и привыкали к мысли, что на войне их в любой момент могут ранить или убить.
