Шаман взял в руки бубен, и флейты замолкли. Горловое пение в его исполнении взывало к природным стихиям и древним богам. Пентаграмма вспыхнула ярче, и свет заметался в прозрачных зубцах сталактитов в паутине голубых, как лазер, лучей. В нем силуэты танцоров слегка размывались, отбрасывая неясную тень.
Умарка перешла в новую фазу. Мелодия ожидаемо погрузила всех в транс, и Змей, наконец, вспомнил про Иву. Вилка стонала в объятьях «циклопа», у стены одиноко пылал страстью Юлим. Клаукс стучал в бубен и пел, со скорбью взирая на пучину разврата, в которую всех погрузил ритуал.
Но где тогда Пухл?
На душе у сирены сразу стало тревожно. К этому моменту вино ударило в голову, и своды пещеры стали будто бы ниже. Стены сходились и расходились, истома клонила к земле.
Заподозрив неладное, Инь попятилась и на что-то наткнулась. Чем это было, догадаться несложно. После плясок Пухл смердел, как козел перед случкой. Запах мускуса и пота не выдержали бы даже мокрицы.
Шею жадно лизнул горячий язык. Липкая ладонь потискала грудь, поиграла с сосками и бесцеремонно полезла в промежность. Вскоре нетронутых интимных мест не осталось, пальцы сатира побывали везде.
Но одного этого, естественно, мало. Сирена готова была уступить, устало подумав, что и черт бы уж с ним. Боевой же товарищ, как отказать? От нее не убудет, а бедняга настрадался и так.
Но тот, вероятно, жаждал другого. Покорность и кротость не лучшие опции для страстного секса, и с рабыни иснял ошейник, надеясь добавить эмоций, страсти, борьбы.
Мировосприятие тотчас сделало в уме кувырок. Кроткая Инь смущенно ушла, уступив свое место. Из темноты подсознания вырвался уже другой человек.
Пухла яростно ударили затылком в лицо и постарались лягнуть. Вспышка сопротивления его изумила. Рассвирепев, жертва брыкалась и билась в руках, точно рыбка на льду. Но этого, видимо, от нее и хотят.
Моня сейчас искренне ненавидел всё это стадо. Пока выручал последний рубеж обороны – полоска белья остановила нетерпеливый лингам. С таким-то напором он угрожал забить ее внутрь. Вряд ли хоть как-то ему помешает.
Взревев от возбуждения, Пухл перевел позиции в партер и рванул за трусы. В этой унизительной позе Моня был уже беззащитен, к тому же тот явно сильнее.
Что же, тогда сластолюбец умрет! Превратит похотливое козлище в пыль, как это не раз уже делал!
А тот, наслаждаясь сопротивлением жертвы, предвкушал и оттягивал триумфальный момент. Чем оно больше, тем слаще победа. Сама ножки раздвинет, измотав себя в этой борьбе. У них времени много.
Вероятно, сатир удивился, когда жертва обмякла и перестала бороться. Наконец-то послушна? Так быстро сдалась? А сколько гонора было! Укротил-таки сучку! Сразу бы так. Ничем не лучше нимф и дриад. Те долго ломаются, зато потом не отстанут. Такова их бабская суть.
Пухл тяжело дышал, ноздри его раздувались, рот от возбуждения капал слюной. Вероятно, поклялся себе, что растянет все дырочки строптивой сирены. Было бы глупо пропустить хоть одну. Вздрючит так, что будет умолять повторить, и он не откажет. Так всегда было с ними.
Удовлетворенно заблеяв, сатир поставил ее на колени и локти и пристроился сзади, чтобы опробовать в деле новый лингам. Он давно застоялся, а лоно так маняще и влажно блестело, приглашая войти на всю глубину быстро и мощно.
Но, видимо, злой рок вновь не дал это сделать.
Пухл тонко взвизгнул и отвалился, глухо стукнув рогами о камни. А уже готовый к неизбежному Моня вдруг понял, что это не самое худшее, что может случиться. Есть вещи страшнее.
Его подняли на ноги ловкие лапки. Их целых шесть, не считая пары вполне человеческих рук. Но человеком существо не было точно. А главное – его хорошо помнил.
Княжна Мэери! Изящная, по-своему красивая смесь гуманоида и паука. Лицо, обрамленное ворохом иссиня-черных волос, казалось, выточенным из лунного камня. Высокий лоб, тонкий прямой нос и чувственные губы складывались в выражение надменной отстраненности, будто взирала на мир с высот власти. Глаза, большие и миндалевидные, мерцали глубоким аметистовым цветом.
Платье из переливчатого шелка, сотканного, казалось, из тьмы, прекрасно сидело. Облегая точеную фигуру, оно соединяло плавные изгибы талии и бедер, а затем каскадом ниспадало до пола, не скрывая изящные ножки в чулках кружевной паутины.
В этом противоречивом, но поразительно гармоничном облике сочетались нежность и опасность, красота и мерзость, человеческое и уже не людское. А больше всего поражали шесть членистоногих лап за спиной у княжны, которыми так ловко пригвоздила сатира.
– Не волнуйся, парализован, но пока жив! – заверила Мэери, указав коготком на крохотную ранку от жала.
Как раз судьба Пухла Моню не волновала совсем. А вот за себя беспокоился очень серьезно. Их первая встреча закончилась плохо, а эта может пойти в том же ключе. После того, что прошлый раз сделали с Роби, не стоило ждать, что с ними поступят иначе.
Он бы, конечно, извинился за прошлое, если бы мог говорить. Постарался бы всё княжне объяснить, рассказать, как спас ее племя. Одна же из них? Почему тогда таких не было в битве?
