Отвергнутый человек вряд ли поможет. Он не понимает, злится, ревнует, его жжет обида. Зачем ему это? Где награда, надежда, признание? И ведь Анджел – превосходный любовник, которому, включив «режим Инь», отдаться легко и приятно. Тем более не в первый же раз – они официально женаты.
Кто-то шептал всё это в голове Мони, но всё в нем сейчас восставало против такого «рационального шага». Просто манифест мужской гордости, и даже женское тело бессильно. Но после всего, что случилось, не слишком ли поздно? Единственный верный союзник глупо отвергнут ради…
Моня не вполне понимал, чего «ради», но переступить через это не мог. Хотя знал, что тонущий хватает протянутую руку, не проверяя на «чистоту». Тем более, когда на весах лежит нечто на порядок превышающее морально-нравственные устои какого-то школьника.
Когда, отрезая надежду, захлопнулась дверь, он дрогнул и сел, размазывая хлынувшие по щекам слезы. В отсутствии свидетелей ничто не мешало реветь совершенно по-женски, считая себя идиотом. Вот Инь непременно отдалась бы из сострадания к человеку, которого обрекла на все эти муки. Она же сделала его настолько несчастным, и это единственное, что могло искупить часть вины, утешив того на какое-то время. К тому же, не похоти ради, а лишь других принесла бы сейчас свою жертву. И кто тогда за это осудит?
Моня прижал колени к груди, чувствуя, как кожа горит там, где Анджел только чуть прикоснулся, и закрыл глаза, подавив желание сжечь всплывшие образы «Рыбкиной Памятью». Они не его, нельзя это делать. В них запах травяного настоя, тепло рук, вкус губ – всё было чужим, слишком ярким, и Моня невольно сжал губы плотнее, словно образы могли вырваться куда-то наружу, и про них бы все сразу узнали.
«Отпечаток Инь», о котором предупреждал его Мара, был слишком сильным, слишком живым, и Моня чувствовал, как борется с ним, пытаясь сохранить себя, свою суть и свою идентичность. Но чем дольше здесь, тем сложнее понять, где кончается Инь и начинается он. Или скоро «она»? Не Моня, а Монна?
«Проклятье! Надо сматываться отсюда как можно быстрее…» – прошептал он, вспомнив, что Сири обещала ему нормальное тело. В глубине души знал, что это будет непросто. Завтра его ждет казнь – настоящая или иллюзорная – как карта ляжет. Главное – хоть где-нибудь выжить, а там разберется.
Эту ночью спалось особенно плохо. Снилась Юлька – ее черные волосы с красными прядями, мягкая улыбка и теплые руки, которые бесстыдно обнимали его. А еще ее шепот: «Я жду тебя, Моня. Вернись, ну, пожалуйста!». А он почему-то лежал и не мог встать, смотря на нее с тоской и стыдливым таким возбуждением. Но стоило ему протянуть руку, чтобы коснуться, как Юлька растворялась, оставляя легкий запах ванили, который чувствовался, даже когда просыпался.
Моня вытирал слезы и незаметно проваливался в новый кошмар. Следующим посетителем была Роби – ее волосы горели, как пламя, в глазах гнев и презрение. «Ты слаба на передок, Монечка, – шипела она. – Нимфоманочка, верно?». И за ее спиной были не крылья, а сочащийся ядом хвост скорпиона – уже не Роби, а княжна Мэери.
В ее объятиях Моня кричал, но почему-то беззвучно. Задыхаясь, просыпался и понимал, что всё еще в камере, а это куда лучше того, что приснилось. А успокоившись, прижимался лбом к стене, ощущая, исходящие от нее холод и сырость. Реальность от кошмаров порой отличить было трудно.
Моня пытался вспомнить что-то хорошее – смех Юльки и Роби, но их образы ускользали в сером тумане. Слезы жгли глаза, в груди холод ожидания мучительной смерти. Живьем же сожгут, а это всегда неприятно. Надежда только на Роби. Но она погибла в бою лишь с двумя, а таких будет целая площадь! И даже если получится, то не станет ли всё только хуже? Мара ведь прав: какое дело слонам до муравьев на дороге?
Но сам демон пугал Моню больше. Он понимал, что никому верить нельзя, но в чужом и равнодушном к его боли мире, должен найти в ком-то опору. Мейса и Мири, а теперь вот и Роби… Может, хоть на этот раз не обманут?
Его пальцы, дрожащие и грязные, сжимали солому, будто мог на нее опереться, но в них оставались только крошки и грязь, намекая, что с ним будет так же. Он, кажется бредил, шептал сам себе: «Я не баба. Не Черная Блядь. Я просто Моня», – но даже это звучало вопросом.
В коридоре послышались шаги – тяжелые, медленные, как поступь статуи из его детских кошмаров. Замерев, он вжался в стену, словно та могла его спрятать.
Окошко в двери со зловещим скрипом открылось. Там поднос с неожиданно хорошей едой: жареный окунь, белый хлеб и бутылка вина. Порадовать решили так напоследок.
На этот раз стражник чуть задержался. Его глаза, холодные и пустые, посмотрели на узницу через узкую щель.
– Скоро, ведьма, – сипло прохрипел он. – Твой последний обед. Наслаждайся, сучка, пока еще можешь.
После мерзкой похлебки со сгнившей картошкой, это уже настоящие яства. Моня с жадностью съел всё до крошки и, вспомнив Роби, облизал даже пальцы. Ощущение было, конечно, другим, зато в голове возник ее образ, и стало чуть легче.
