Подружиться с Ивой и Вилкой тоже не вышло. Новенькую считали прожорливой, бесполезной и бросали язвительные замечания. Ее презирали за отсутствие изящных, обязательных для уважающей себя самочки, рожек, за которые так удобно держаться партнеру.
Даже Змей отвел взгляд, словно стыдясь, что уговорил минотавра взять кумрато с собой. После того как потеряла след Роби, Инь стала для них бесполезна. Но что она могла сделать?
Воздух в подземелье был не просто плотным от запахов – он кричал ими. Каждый вдох обжигал едким смрадом местных чудовищ. Это их язык и способ передать информацию, и сирена была в этом аду, как нежная флейта, которая пытается переиграть грохот обвала. К тому же от самих сатиров несло острой, мускусной вонью козлятины, что глушило слишком нежное для нее обоняние Инь. По инструменту способному улавливать и различать тончайшие нюансы из аромата, будто ударили огромной дубиной.
Сирена словно оглохла, но сама пахла маняще и вкусно, что делало очень заметной и уязвимой. Для рыскающих вокруг монстров она, как яркий маяк в темноте бурной ночи. Они не слышали, не видели, но знали про нее всё, а с глубиной становились только сильнее. Сатиры могли защитить, но что, если бросят?
Остаться одной – не просто потеряться во тьме. Это означало стать запахом легкой добычи, чья участь была предрешенной.
Инь понимала, что ей надо как-то доказать свою ценность. У нового язычка много бесспорных достоинств, но петь с ним она не могла, как ни старалась. Потеря голоса, главного оружия и инструмента контроля, стала для нее катастрофой. Мысль, что оставят одну в подземелье, кишащим невообразимо жуткими тварями, сковывала паническим, парализующим страхом.
А множество крошечных, созревающих в теле существ требовали всё больше еды, заставляя чувствовать зудящий, истощающий голод. Если вдруг бросят, неизвестно, кто сожрет раньше – подземные твари или прожорливые квартиранты внутри, которых в нее поселили. От депрессии и ощущения обреченности хотелось завыть, но кошмар от этого вряд ли исчезнет – он жил, шевелился в ее животе, напоминая о том, что случилось.
Помощь пришла, откуда ее точно не ждали. Выживание паразита зависела от здоровья хозяйки, а ее смерть убьет и его. В симбиозе выгоду должны извлекать все, и с каждым днем сирена чувствовала себя немного иначе – другие ощущения, вкус, восприятие, мысли, словно нечто осторожно переписывало саму ее суть. Незваные гости медленно, едва заметно меняли в ней что-то и тоже подстраивались, чтобы выжить в агрессивной среде.
Психологическая поддержка была ощутимой. Их коллективная жажда жизни невидимой нитью вплеталась в сознание и толкала вперед. Инь мотивировали бороться и не сдаваться, использовать любые средства, чтобы получить то, что им нужно. Она чувствовала, что их воля становится уже ее волей, создавая странный, но эффективный союз. Биологически икринки оставались чужими, ведь тело лишь инкубатор, сосуд, в который их отложили, оплодотворив. Но теперь они стали… ее частью. Не родной, не желанной, но неотделимой на какое-то время, заставляя думать уже по-другому, видеть не паразитов, а скорее… детей.
Инь поймала себя на том, что рука все чаще ложится на живот не с отвращением, а с тревожной нежностью, что шокировало даже саму. Брезгливость, вызывающая волны мурашек, сменилась материнским инстинктом, который не могла объяснить. Ранее мысль о зреющей слизи внутри вызывала лишь тошноту, а теперь сирена представляла биение сотен крошечных сердец, доверивших себя ее телу. Они хотят того, что и все.
Разумеется, Инь понимала, как чудовищна манипуляция ее паразитов, но разве лучше сидеть и страдать? И размягченный ими разум рисовал милые образы – маленькие существа нуждаются в ней и любят ее. Этот материнский инстинкт рожден только внушением, как и любовь, но сейчас он стал новой движущей силой, требуя бороться за них, как за себя.
На первых порах Инь старалась быть незаметной, помогая рогатым с бытовыми делами – носила воду, подогревала еду, чесала шкуры и ловила в них блох. Даже пыталась играть на свирели, но Клаукс не дал, заявив, что губы кумрато не смеют касаться его инструмента. Им, несомненно, бы нашлось применение, но, видя страдания Пухла, сатиры сочли, что риск слишком велик.
Но для клана любовные утехи были жизненно важны. Это священный и обязательный ритуал перед боем. Неудовлетворенный сатир крайне слаб, но после стимуляции творил чудеса и становился героем. По крайней мере, так боевые товарищи говорили Иве и Вилке. И те почему-то верили им.
Инь подозревала подвох, но благоразумно молчала. Подвергать сомнению чужие традиции опасно и глупо. Тем более что в одной из них – ритуале умарки, принимала участие почти добровольно, согласившись с ценой. У сатиров один только секс не считался изменой. Как и визиты на праздник в деревни, где они пользовались успехом у легкомысленных дев, терявших от вина осторожность. Технично и быстро лишив жертву невинности, рогатый злодей показывал истинный облик и уходил, пока не подняли на вилы. У горожанок, как признавали сатиры, был больше популярен инкуб.
