Драма рогатого аристократа тронула Инь. О, если бы ей дали его излечить! Мелодию этой любви она бы сыграла без фальши. И дело не в шипастом ошейнике, внушавшим нежные чувства, а в их единственной близости на ритуале умарки – крайне болезненную, но пьянящую, с глубоким и незабываемым фейерверком финала, но фоне которого уже меркло всё.
Инь до сих пор ощущала в себе отголоски, чувствуя жар, когда вспоминала тот первый свой крик. Она проигрывала в уме сцену снова и снова, мечтая ее повторить. А глядя на Грита, кусала губу, любуясь его мощным телом, и задерживала взгляд на огромном лингаме, который забыть уже не могла.
Пытаясь соблазнить, Инь использовала всё свое мастерство, но провокации позой, походкой и взглядом, не дали почти ничего. Минотавр отмахивался, как от назойливой мухи, умудряясь казаться бесстрастным там, где другие бы сорвались с цепи.
Сирена знала, как трудно ему это дается. Жадно ловившие ее запах ноздри чуть раздувались, белки глаз наливались кровью, а пальцы сжимались в кулак, когда Инь, ублажая кого-то, смотрела на Грита, искушая его. Зовущий и обещающий взгляд тянул к себе как магнитом, но упрямый рогач пока был сильней.
– Не мучай ты его, – по-отечески попросил ее как-то Клаукс на одном из привалов. – Парень прошел длинный путь, но трагедия в том, что там не светит вообще ничего.
– Даже если заставит ему служить меч? – спросила Инь, найдя повод сесть к нему на колени.
Хорошо бы разговорить старика. А еще лучше трахнуть, чтобы выбить всю дурь из башки. Тот избегал ее из-за странных теорий о страстях и пороке. Он считал их помехой, а сирена – искусством, и лишь поединок бы их рассудил.
– Возможно, так Грит спасет мать, но всё равно не получит что хочет. – Клаукс сделал движение, словно собирался встать, но в губы ткнулся сосок.
– И что же он хочет?
– Отбить любимую. – Голос звучал уже глухо, после того, как Инь прижала морду сатира к груди.
– Небось, у дракона?
– У родного отца. С ним очень много проблем. Служить божествам всегда нелегко.
– И чем же вам платят за службу? – Инь отняла его от груди, чтобы мог что-то еще рассказать.
– Чем? Тем, что живем. У тебя с Вахра-об-али разве не так?
– Нет. Я сама по себе.
– Служат все, даже если не знают кому. – облизал губы Клаукс. – Но проще, когда есть господин или цель.
– И какова ваша?
– Снизить энтропию, порождаемую активностью сумасбродных божеств.
– И ваш Грит кто-то из них? Ах, как это мило! – восхитилась она, отметив, как крепок воскресший лингам. – Семья прежде всего! Какая романтика у них лабиринтах! Расскажи чуть побольше, меня интригуют детали. Знаешь, я видела в галерее у Мири портрет минотавра. Они так похожи! Но ты, смотрю, тоже еще о-ого-го! Теперь от меня не сбежишь.
Болтая и ерзая у него на коленях, Инь почувствовала под собой отнюдь не стариковскую стать. Там словно сталь. Воздержание было, видимо, долгим, и сатир цеплялся за него изо всех сил.
Клаукс сглотнул, кадык заходил взад-вперед, выдавая нервозность. Длинные пальцы, привыкшие порхать по свирели, наконец, легли на попку сирены, не осмеливаясь, как следует сжать. Но она уже понимала, что крепость падет.
– Нет, нет, нет! Я не могу терять семя, которое копил столько лет… – забормотал он в горячке, сражаясь с животным инстинктом в уме.
– Почему? – Инь удивленно подняла бровь, заинтригованная этим обетом. Верного своей любви минотавра еще можно понять, но старику-то зачем целибат?
– В нем тайная мудрость, а плотские удовольствия доступны даже скоту. Они осквернят мой праведный путь… – горячо зашептал Клаукс, еще пытаясь ее отпихнуть.
– А давай мы проверим? – предложила она и, высунув язык, обвила им его шею и мягко сжала, чуть придушив.
Присоски впились в дряблую кожу, оставляя на ней синяки. Сатир затряс бородой, захрипел, а вертикальные зрачки расширились, затеняя золотистую радужку. В них мелькнуло нечто дикое и первобытное, что так долго в себе подавлял. И оно брало вверх.
Клаукс задрожал всем телом, и пальцы, лежавшие на ее ягодицах, стали сжиматься, но тут же ослабляли хватку, не переступая фатальную для сатира черту. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, и выступивший на лбу пот стекал по вискам, теряясь в седой бороде.
– Я… я не должен… – жалобно шептал он. Голос срывался на стон, когда язык сжимал горло сильнее, а запах сирены – мускусный, сладкий – проник в ноздри, размывая и лишая ясности ум.
– Нет, старичок, ты как раз должен, раз меня пригласил! – мстительно напомнила Инь.
В ее золотистых глазах Клаукс уже видел неизбежность падения, но боролся, призывая на помощь накопленные добродетели, анализ и логику, благие заслуги, но ничто из уже спасти не могло. В переживаемой им страсти их ценность упала почти до нуля. Сейчас все свои священные свитки охотно положил бы под попку сирены, чтобы удобнее войти. Духовность проиграла страстям.
– Только ты, упрямец, не пробовал меня на умарке. Я покажу, как много тогда потерял, – прошептала Инь, обводя, но не касаясь, пальчиками напряженный лингам. А потом опустила чуть голову и слизнула на кончике каплю, легко достав язычком.
